ЖУКОВСКИЙ ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ

(1783-1852)

 

Василий Андреевич Жуковский до конца рассматривал поэзию как высокую сферу правды, добра и красоты. «Но что же поэзия, как не чистая высшая правда?» - восклицал он в письме к П.А. Вяземскому.

Немецкие романтики, внутреннюю близость к которым ощущал среди русских поэтов прежде всего Жуковский, искали остроту переживаний в удовлетворении мистического любопытства. Не избежал этого соблазна и Жуковский.

В самом поэтическом обращении к прошлому мы ощущаем у Жуковского не вполне явное стремление проникнуть за таинственную завесу, где скрывается загадка бытия. Не может не смущать человека сама непостижимость постоянного перехода бытия в прошлое, исчезновения жизни в прошлом. Более отчетливо выявилась попытка мистического проникновения в прельстительную тайну – в жгучем интересе к загадочным событиям истории, чему он посвятил специальное исследование. На поверхности его поэтических созданий это отразилось в туманной тоске, элегической грусти, смутных раздумьях о прошлом, когда-то ненадолго наделенном силою настоящего.

Иронизируя над подобного рода поэзией, может быть, отчасти метя и в Жуковского, Пушкин довольно точно, хотя и в заостренной форме, охарактеризовал такую поэзию в «Евгении Онегине», говоря о Ленском:

                           Он пел разлуку и печаль,

                           И нечто, и туманну даль,

                           И романтические розы;

                           Он пел те дальние страны,

                           Где долго в лоно тишины

                           Лились его живые слезы;

                           Он пел поблекший жизни цвет

                           Без малого в осьмнацать лет.

Крайность пушкинских оценок, отчасти верных, все же не позволяет отказать в силе поэтического чувства лучшим созданиям Жуковского.

Сделаем одну весьма важную оговорку: когда мы ведем речь о русских романтиках, так или иначе подпавших под влияние привнесенных извне поэтических веяний, то необходимо нам помнить, что в русской литературе романтизм не имел религиозной основы, а потому и не носил богоборческого характера, как то было присуще западным романтикам. Русские поэты заимствовали внешние особенности романтического восприятия, находя им поддержку в своих лучших душевных переживаниях, но не в религиозных. Оттого им легче было освободиться от всего наносного, чему они поддавались в некоторые периоды своей художественной деятельности. Жуковскому удается изжить свой мистицизм, и с тех пор ключом к его мировоззрению становится религиозность. «Бог и душа вот два существа; все прочее – печатное объявление, приклеенное на минуту», - пишет он в  дневнике.

Конечно, освобождение от соблазна не может быть легким, как нелегким был духовный путь и у Жуковского. Исследователь его творчества Афанасьев в сжатой форме так подвел итог духовного развития поэта: «…был его духовный путь нелегок. Только на склоне лет, отчасти под влиянием Гоголя, он избавился от прелести мистического романтизма. Мысль его в то время сделалась вполне православной. Это видно по его письмам, статьям, заметкам. Так, он пишет, что «в словах молитвы «Отче наш» заключается полное самоотвержение, какое только бывает в младенце, бессознательно привыкшем повиноваться отцу своему», что «достоинство человека – единственно в его смирении перед Богом, что без веры во Христа нет спасения». «Все, что тебя от Бога и Бога от тебя отлучает, - пишет он, - что всегда препятствует Ему совершить в тебе дело Свое, заключается единственно в том, что ты что-нибудь значишь и Богу делами своими угодить желаешь. Бог же твоих дел не хочет; Он хочет Своего дела». Это заметки настоящего богослова. И в самом деле – поэт мечтал написать настоящую богословскую книгу, части которой можно встретить в собраниях его сочинений. Это письма к Гоголю («О смерти», «О молитве») и небольшие трактаты «О внутренней христианской жизни», «Христианская философия». В 1850 году он сообщает Плетневу: «Я перевел с славянского текста весь Новый Завет, то есть четыре Евангелия, Деяния Апостолов, все послания и Апокалипсис». Плетнев писал Гроту: «Сюда приехал Гоголь… Он рассказывал мне про новый подвиг Жуковского. Каждый день во время утренней молитвы он выбирал по одной главе из Евангелистов или Апостолов и перекладывал ее на такой русский язык, в котором при сохранении всей силы славянского и целых иногда выражений подлинника период выходил ясным, звучным, точным». Кроме того, он сделал стихотворные переводы Апокалипсиса и отрывка из Книги Премудрости Соломона под названием «Египетская тьма». Остается лишь сожалеть о том, что рукопись эта была утрачена и русская литература лишилась драгоценного сокровища, каким, судя по всему, мог бы стать перевод Нового Завета, сделанный Жуковским.

Жуковский в русской поэзии занял особое место, став великим основоположником традиций художественного перевода. Именно благодаря ему вошли в русскую поэзию во всем совершенстве своих поэтических достоинств немецкие поэты, прежде всего Шиллер. Жуковский сразу поставил культуру перевода на должную высоту. Особый подвиг – перевод гомеровской «Одиссеи», непревзойденное совершенство которого давно общепризнано. Маститый поэт чувствовал себя вправе взяться за этот труд, хотя и не знал греческого языка, а изучать его уже было поздно. Здесь для Жуковского не могло быть и речи о вольном переводе. По его указаниям немецким профессором-эллинистом Грасгофом был сделан особого типа подстрочник, с тремя «слоями» текста. Жуковский так пишет об этом: «Он переписал мне в оригинале всю «Одиссею»; под каждым греческим словом поставил немецкое слово и под каждым немецким – грамматический смысл оригинального. Таким образом, я мог иметь… перед глазами весь порядок слов; в этом хаотически верном переводе, не доступном читателю, были, так сказать, собраны передо мною все материалы здания; недоставало только красоты, стройности и гармонии».

Однако дело не просто в красоте, стройности и гармонии поэзии – Жуковский своим переводом, который стал венцом его деятельности в этой сфере, направил восприятие античной культуры по истинно христианскому пути. При этом он следовал мудрому слову святителя Василия Великого, впервые указавшего на возможность и на способ христианского осмысления античного языческого наследия. Для русского общества, ушибленного античностью, это было в то время событием важным.

Жуковский придавал большое значение общественной нравственности и не отделял ее от нравственности личной. В его статьях и письмах проскальзывает страх перед тем, что впоследствии Достоевский определит знаменитой формулой: «Все дозволено». Василий Андреевич пишет об этом так: «Существуй для всех одна общая нравственность, утвержденная в христианстве, тогда и частная не поколеблется».

Из образцов духовной поэзии Жуковского приведем хотя бы это:

                           Слезы свои осуши, поясни омраченное сердце,

                           К небу глаза подыми: там Утешитель Отец!

                           Там Он твою сокрушенную жизнь, твой вздох и молитву

                           Слышит и видит. Смирися, веруя в благость Его.

                           Если же силу души потеряешь в страданье и страхе,

                           К небу глаза подыми: силу Он новую даст!

                                                                                                   (1828)

Для того, чтобы живее ощутить особенности религиозного состояния души человека, нужно порою вслушиваться в его переживание какого-то критического момента в жизни, в минуты душевного потрясения – как он сам о том сумел поведать ближним. В начале 1847 года Жуковский встречает смерть любимой сестры и пишет Гоголю как человеку духовно близкому:

   «Но в то же время смерть есть великое благо и для живущих, и тем больше благо, чем милее нам был умерший. Это глубоко понимает разум, освещенный лучом христианства. Но какую великую силу приобретает убеждение разума, когда оно становится опытом сердца. Пока мы сами не испытали еще никакой болезненной утраты, мы веруем, слушая голос Спасителя, исходящий к нам из Евангелия, и нашей мысли представляется жизнь человеческая в своем истинном великом значении. Но когда над нами совершается удар свыше, как иначе делается тогда внятен сердцу этот евангельский голос; уже не в листах книги ищем мы тогда Спасителя нашего. Он Сам нас находит, Он Сам становится к нам лицом к лицу; ценою бедствия покупаем мы лицезрение Бога. Велика ли эта цена? И что она перед тем сокровищем, которое мы за нее приобретаем? Все, что я здесь тебе пишу, я прежде думал; теперь я это видел, и опыт близкого мне сердца сделался моим собственным опытом. Я видел отца, отдавшего в руки Бога любимую дочь свою, я слышал отца, прославляющего не словами, а радостию сердца волю Всевышнего, взявшую дитя его, только что расцветшее для жизни. Здесь всего простее повторить слова, сказанные им своей семье в первые минуты утраты: «Великое дело Божие над нами свершилось; мы видели своими глазами, как наша милая дочь перешла к Небесному Отцу своему; она принесла Ему чистую, ничем житейским не потревоженную и с Ним примиренную душу. И теперь мы знаем, без всякого земного сомнения знаем, что ей дано все то, чего бы мы всей силою нашей любви не могли ни дать, ни сохранить ей в жизни. Мы можем только благодарить и славить. После такого ясного узнания милости неизреченной не позволим себе никогда ни пожалеть, что она от нас взята, ни пожелать, чтобы она была с нами. Будем смирны; и чтобы наше горе никогда не пересилило нашей теперешней радости! За себя будем только покорны; за нее благодарность и радость». Таким языком говорит христианство о величайшем земном несчастии, которое без него раздавило бы душу и которое с ним становится для нас преображением человеческого мрака в утешительный свет Божий».

Жуковский сыграл исключительную роль в разработке языка русской поэзии. Это отчетливо осознавалось и Пушкиным, который считал, что «никто не имел и не будет иметь слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его», - и Белинским, утверждавшим, что Жуковский дал русской поэзии возможность «содержания». Петр Андреевич Вяземский писал: «»…Был ли такой язык до него? Нет! Зачинщиком ли он нового у нас поэтического языка? …Что вы не думали бы, а Жуковский вас переживет. Пускай язык наш и изменится, некоторые цветки его не повянут. Стихотворные красоты языка могут со временем поблекнуть, поэтические – всегда свежи, всегда душисты».

Так, свежо и отнюдь не архаично звучит вот это стихотворение:                        

      Горько плача и рыдая,

                           Предстояла в сокрушенье

                           Матерь Сыну на кресте,

                           Душу, полную любови,

                           Сожаленья, состраданья,

                           Растерзал ей острый меч.

                           Как печально, как прискорбно

                           Ты смотрела, пресвятая

                           Богоматерь, на Христа!

                           Как молилась, как рыдала,

                           Как терзалась, видя муки

                           Сына – Бога твоего!

                           Кто из нас не возрыдает,

                           Зря святую Матерь Бога

                           В сокрушении таком?

                           Кто души в слезах не выльет,

                           Видя, как над Богом-Сыном

                           Безотрадно плачет Мать;

                           Видя как за нас Спаситель

                           Отдает себя на муку,

                           На позор, на казнь, на смерть;

                           Видя, как в тоске последней

                           Он, хладея, умирая,

                           Дух свой богу предает?

                           О святая! Мать любови!

                           Влей мне в душу силу скорби,

                           Чтоб с тобой я плакать мог!

                           Дай, чтоб я горел любовью –

                           Весь проникнут верой сладкой –

                           К искупившему меня;

                           Дай, чтоб в сердце смерть Христову,

                           И позор Его, и муки

                           Неизменно я сносил;

                           Чтоб, во дни земной печали,

                           Под крестом моим утешен

                           Был любовью ко Христу;

                           Чтоб кончину мирно встретил,

                           Чтоб душе моей Спаситель

                           Славу рая отворил!

                                                                           («Stabat mater»)

Поэзия для Жуковского – непременно выражение подлинной жизни. Огромной его заслугой было новое понимание душевного мира человека. Он настолько расширил пределы внутренней жизни человека в поэзии, что в нее смогло войти как ее органическая часть то, что для поэтов прежней эпохи (включая Державина) оставалось вовне.

В понимании содержания душевной жизни Жуковский произвел подлинный переворот, понятый и оцененный не сразу. Так называемые «объективные» ценности играют в поэзии Жуковского большую роль. Это и сфера добра, морали, истины, и религия, и природа, и таинственная область «чудесного», и, более того, сфера общественного долга, гражданственности, патриотизма. Новое, расширенное представление о духовном мире выразилось в излюбленной Жуковским понятии и слове «душа». Она выражает сложную целостность человеческого сознания.

Поэзия Жуковского расширила пределы «душевной жизни», включила в нее ценности, считавшиеся в 18 веке атрибутами разума. Жуковский не только повысил значение внутреннего мира, как такового, но придал личный смысл тому, что представлялось в поэзии старого типа «внешним», «всеобщим». Для последующей русской лирики это имело решающее значение. После Жуковского в лирике все становится личным переживанием – не только любовь и дружба, но и политика, искусство, философия, и наконец, религия.

Как это явлено в одной из его поэтических миниатюр:

                           Теснятся все к тебе во храм,

                           И все с коленопреклоненьем

                           Тебе приносят фимиам,

                           Тебя гремящим славят пеньем;

                           Я одинок в углу стою,

                           Как жизнью, полон я тобою,

                           И жертву тайную мою

                           Я приношу тебе душою.

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.