МАКСИМИЛИАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ВОЛОШИН

(1877-1932)

 

      Как земледел над грудой веских зерен,

                           Отобранных к осеннему посеву,

                           Склоняется, обеими руками

                           Зачерпывая их, и весит в горсти,

                           Чуя

                           Их дух, их теплоту и волю к жизни,

                           И крестит их, - так я склонясь над Русью,

                           Крещу ее – от лба до поясницы,

                           От правого до левого плеча

                           И, наклонясь, коленопреклоненно

                           Целую средоточье всех путей –

                           Москву.

                           Земля готова к озимому посеву,

                           И вдоль, и поперек глубоким плугом

                           Она разодрана, вся пахоть дважды, трижды

                           Железом перевернута,

                           Напитана рудой – живой, горючей, темной,

                           Полита молоньей, скорежена громами,

                           Пшеница ядрена под Божьими цепами,

                           Зернь переполнена тяжелой, дремной жизнью,

                           И семя светится голубоватым, тонким,

                           Струистым пламенем…

                           Да будет горсть полна, рука щедра в размахе

                           И крепок сеятель!

                           Благослови посев свой, Иисусе!                  («Посев»)

Это стихотворение Максимилиан Волошин написал в тревожном 1919 году. Он мог бы, как многие российские интеллигенты, эмигрировать на Запад и провести спокойно остаток жизни в Париже, который он любил, но остался в России. И с Россией.

                           Доконает голод или злоба,

                           Но судьбы не изберу иной:

                           Умирать, так умирать с тобой

                           И с тобой, как Лазарь, встать из гроба.       («На дне преисподней»)

Волошин был убежден, что великое познание сможет выстрадать только здесь, вместе с Россией, переживающей социальные сдвиги планетарного масштаба.

Для поэтического творчества М.А. Волошина, будь то поэма «Путями Каина» или венок сонетов «Corona astralis» («Звездная корона»), характерно сплетение мотивов разных человеческих культур. Текст насыщен именами – сигналами античности: упоминаются Икар и Персефона, Лета и Троя, боги Олимпа…

Однако весь сонм живых и потухших Солнц, вихрь планет, летящих в пространствах «вечной тьмы» объединен одним образом, который лишь намечен, но мгновенно узнается благодаря словам-сигналам, напоминающим читателю о Сыне Человеческом:

                           Изгнанники, скитальцы и поэты,

                           Кто жаждал быть, но стать ничем не смог…

                           У птиц – гнездо, у зверя – темный лог,

                           А посох – нам, и нищенства заветы.

В Евангелии от Луки приведен разговор Учителя с учениками:

«Случилось, что когда они были в пути, некто сказал Ему: Господи! Я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошел. Иисус сказал ему: лисицы имеют норы, и птицы небесные – гнезда; а Сын человеческий не имеет, где приклонить голову» (9,58).

Мотив горького и неотвратимого странничества пронизывает все пятнадцать сонетов «венка» и создает настроение неотвратимых потрясений:

                           Со всех сторон из мглы глядят на нас

                           Зрачки чужих, всегда враждебных глаз,

                           Ни светом звезд, ни солнцем не согреты…

Одним из любимейших великих людей прошлого для Волошина был Франциск Ассизский – основатель нищенствующего монашеского ордена францисканцев, проповедовавший духовную радость, добродетель ощущения Христа в мире, а не вне мира, любовь к природе, данной человеку как Божий дар, чувство братства со всем сущим. Весьма знаменательно сходство личности русского поэта и художника со святым католической церкви, воспетым Волошиным в одном из стихотворений. Друг поэта писал о нем: «Он понял жизнь птиц, полевых лилий и широких рек, он никогда не стремился  к достижению практических целей, презирал материальную суету жизни».

Благословляющая любовь к миру и независимость, иногда вызывающая, от житейских условностей, вплоть до отказа от собственности, непочтение к любым формам социально-политического устройства и одновременно предельно открытый, изначально дружественный подход к любому человеку, - попытки Волошина жить в согласии с этими принципами в мирном Коктебеле со стороны часто воспринимались как чудачество и безрассудство. Однако верность избранным принципам поэту удалось сохранить и в те годы, когда за отстаивание подобного понимания жизни легко было поплатиться самой жизнью, и Волошин прошел через эти испытания, не поступившись ничем из своего внутреннего достояния.

                           В дни, когда Справедливость ослепшая меч обнажает,

                           В дни, когда спазмы любви выворачивают народы,

                           В дни, когда пулемет вещает о сущности братства –

                           Верь в человека. Толпы не уважай и не бойся.

                           В каждом разбойнике чти распятого в безднах Бога.        («Поэту»)

Когда же предчувствия и предсказания поэтов о времени «неслыханных перемен, невиданных мятежей» исполнились, идея непрерывной цепи культур приобрела новое, не только реальное, но и трагическое значение: теперь каждому, кто чувствовал ответственность за Россию, за правду и красоту, приходилось сберегать эту цепь в обстановке гонений, сопоставимых с теми, что обрушились в первые века новой эры на последователей Христа. И обращения к Библии приобрели явственный оттенок подвижничества.

                           …Взвивается флаг победный…

                           Что в том, Россия, тебе?

                           Пребудь смиренной и бедной –

                           Верной своей судьбе.

                           Люблю тебя побежденной,

                           Поруганной и в пыли,

                           Таинственно осветленной

                           Всей красотою земли.

                           Люблю тебя в лике рабьем,

                           Когда в тишине полей

                           Причитаешь ты голосом бабьим

                           Над трупами сыновей…                   («Россия»)

В дни Первой мировой войны, когда победные лозунги наводнили литературные альманахи и публицистические сборники, эти стихи Волошина звучали как вызов.

Ни Тютчев, называвший свою родину «край родной долготерпенья», ни Волошин, писавший о «рабьем лике», не вкладывали в свои слова критически уничижительного смысла. Ибо в обоих случаях подразумевался именно крест, носимый во имя Христа и мистически сливающийся с его крестной ношей. Крест, который, по Волошину, приняла на плечи «во Христе юродивая Русь».

Поэту мнятся обрушившиеся на людей «тучи саранчи», мерещится «железный жезл», которым теперь надлежит «пасти мир». Что же за саранча, которой, как сказано в Откровении св. Иоанна Богослова, «дана была… власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей. Чтобы не делала вреда траве земной. И никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих» (9, 3-4)? Это машины, нашествие которых «на современную Европу невольно напоминают картину апокалиптической саранчи», - замечает Волошин в статье «Скрытый смысл войны».

Начало войны застало Волошина в Швейцарии. Как ратник ополчения второго разряда, он подлежал призыву в армию. Не желая именоваться дезертиром и прятаться от ответственности в богемных салонах Дорнаха или библиотеках Парижа, он через Англию и Норвегию возвращается весной 1916 г. в Россию, а осенью Волошина призывают. Однако поэт не боится открытой конфронтации с правительством. Он официально обращается к военному министру, отказываясь «быть солдатом как европеец, как художник, как поэт». И выражает готовность понести за это любое наказание. С этого момента Волошин никогда не покидает родину.

Мучительно воспринимает он октябрьский переворот, последовавшую за ней гражданскую войну.

«Фанатики непримиримых вер», красные и белые – действующие лица единой драмы.

                           А я стою один меж них

                           В ревущем пламени и дыме

                           И всеми силами своими

                           Молюсь за тех и за других.               («Гражданская война»)

История для Волошина – это драматическое действо, развивающееся по сценарию небесного Драматурга.

                           Я не сам ли выбрал час рожденья,

                           Век и царство, область и народ,

                           Чтоб пройти сквозь муки и крещенье

                           Совести, огня и вод?

Апокалипсическому Зверю

Вверженный в зияющую пасть,

Павший глубже, чем возможно пасть,

В скрежете и в смраде - верю!

Верю в правоту верховных сил,

                           Расковавших древние стихии,

                           И из недр обугленной России

                           Говорю: «Ты прав, что так судил!

                           Надо до алмазного закала

                           Прокалить всю толщу бытия.

                           Если ж дров в плавильной печи мало,

                           Господи, - вот плоть моя!»                     («Готовность»)

В отличие от актера и зрителя, ничего не знающих о содержании последующего акта трагедии, поэт «должен быть участником замыслов самого Драматурга. Важнее отдельных лиц для него план развертывающегося действия… и очистительное таинство, скрытое Творцом в замысле трагедии…».

Мысль, высказанная Волошиным в статье «Россия распятая», находит и свое поэтическое выражение:

               Творческий ритм от весла, гребущего против теченья,

               В смутах усобиц и войн постигать целокупность.

               Быть не частью, а всем: не с одной стороны, а с обеих.

               Зритель охвачен игрой – ты не актер и не зритель,

   Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы

               В дни революции быть Человеком, а не Гражданином…(«Доблесть поэта»)

Гуманизм Волошина связан с фатализмом, с «глубокой религиозной верой в предназначенность своего народа и расы. Потому что у каждого народа есть свой мессианизм, другими словами, представление о собственной роли и месте в общей трагедии человечества». Общечеловеческая, повседневная этика Волошина сочетается с вселенским, космическим взглядом на вещи. Однако философ-мудрец никогда не заслоняет в поэте страдающего человека, сочувствующего конкретному земному несчастью.

Однако единственным мыслимым идеалом для Волошина является  Град Божий, находящийся не только за гранью политики и социологии, но даже за гранью времени. Путь к нему – вся крестная, страстная история человечества.

«Я не могу иметь политических идеалов, - писал Волошин, - потому, что они всегда стремятся к невозможному земному благополучию и комфорту. Я же не могу желать своему народу только пути нравственного и прямого, точно соответствующего его исторической всечеловеческой миссии. И заранее знаю, что этот путь – путь страдания и мученичества. Что мне до того, будет ли он вести через монархию, социалистический строй или через капитализм, - все это только различные виды пламени, проходя через которые перегорает и очищается человеческий дух.

Я равно приветствую и революцию, и реакцию, и коммунизм, и самодержавие, так же как епископ Турский, Святой Лу, приветствовал Аттилу: «Да будет благословен твой приход, Бич Бога, которому я служу. И не мне останавливать тебя!» Поэтому я могу быть только глубоко благодарен судьбе, которая удостоила меня жить, мыслить и писать в эти страшные времена, нами переживаемые».

В основу этики Волошина заключена вера в божественное предопределение, в неизбывность путей России. Поэтому он ощущает свою глубинную причастность «темной, пьяной, окаянной», но всегда святой Руси.

Очевидно, именно эта вера в роковую предопределенность кровавых событий помогла художнику выстоять в годину испытаний и стоически принять свершившееся:

                           Нам ли весить замысел господний?

                           Все поймем, все вынесем любя…   («Северовосток»)

Единственной формой общественной деятельности, приемлемой для себя, Волошин считал «борьбу с террором независимо от его окраски». Известны имена людей, которых ему удалось спасти в ту пору. Осознавая неизбежность свершающегося, Поэт последовательно и страстно отвергал насилие, каждым своим поступком заявляя о неистребимости христианских заветов. «Это ставит меня в эти годы, - писал Волошин в автобиографии, - лицом к лицу со всеми ликами и личинами русской усобицы и дает мне обширнейший и драгоценнейший опыт. Из самых глубоких кругов преисподней Террора и Голода я вынес веру в человека…»

Своеобразие волошинского восприятия «русской усобицы» заключалось прежде всего в том, что он истолковывал призму катаклизмов прошлого.

                           На все нужна в России только вера:

                           Мы верили в двуперстие, в царя,

                           И в сон, и в чох, в распластанных лягушек,

                           В матерьялизм и в Интернацьонал.

                           Позитивист ощупывал руками

                           Не вещество, а тень своей мечты;

                           Мы бредили, переломав машины,

                           Об эликтрификации; среди

                           Стрельбы и голода – о социальном рае

                           И ели человечью колбасу.

                           Политика была для нас раденьем,

                           Наука – духоборчеством,

                           Марксизм – Догматикой,

                           Партийность – аскетизмом…          (1924)

«Изневоленной», «просвеченной заревом лампад» России, считает поэт, предстоит долгий и славный путь. Все тот же «дух истории», а еще «сгусток воль», мудрый и незримый, выведет ее судьбу на новые рубежи, поможет ей преодолеть разруху и террор, а русскому народу обрести свой «поруганный храм». 

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.