ТУРАЕВ БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ

(5.08.1868-1920)



 

Имя Бориса Александровича Тураева сегодня известно, наверное, лишь специалистам - востоковедам, историкам, да может быть еще немногочисленным любителям древностей. В то время как личность этого необыкновенного человека и большого русского ученого заслуживает того, чтобы о нем знали его соотечественники.

Итак, Тураев Борис Александрович - академик, русский православный востоковед, историк Церкви, признанный знаток христианского богослужения. В науке его принято называть «отцом русской египтологии и эфиопистики». Он в совершенстве владел чтением клинописи, читал и переводил литературные памятники шумеров, вавилонян, ассирийцев, коптов. Работы Бориса Александровича по истории и культуре Древнего Египта получили мировое признание еще при жизни этого гениального востоковеда. Не будет преувеличением сказать, что авторитет русской школы египтологии освящен именем Бориса Тураева. Обладавший, помимо академической выучки и потрясающей работоспособности, еще и удивительной научной интуицией, он предугадал в многое из того, к чему мировая египтология сумела подобраться лишь через много лет после его смерти. Его монографии признаны классическими и, несмотря на их почтенный возраст, специалисты до сих пор продолжают ссылаться на них.

Б.А. Тураев был горячим и искренним патриотом, и поэтому он прилагал всемерные усилия, чтобы поднять уровень и престиж русской науки о древнем Востоке. Ему принадлежит свыше 400 монографий и статей, но главным его трудом считается двухтомная «История Древнего Востока». Этот труд является, кроме всего прочего, и обширной антологией древневосточных текстов, переведенных автором с языков оригинала.

Библейская тематика в трудах Тураева отражена преимущественно в его обобщающей «Истории». Она включает очерки по истории библейской критики, главу о древневосточной этнографии, экскурсы в вопросы сравнительно-религиозного изучения Библии. В частности, Тураев указывал на сходство законов Пятикнижия с вавилонским кодексом Хаммурапи. По его мнению, богословская мысль Египта и Вавилонии приблизилась к идее Логоса, а вавилонская поэзия впервые поставила вопрос о страдании праведника, который составляет центральную идею Книги Иова. Однако Тураев подчеркивает, что «Вавилон не знал пророков в библейском смысле и не произвел религиозного гения». По его словам, хотя вавилонская космогония имеет точки соприкосновения с библейской, в ней нет «монотеистической идеи, какую вложил в сказание ветхозаветный гений и до какой ни одна культура древности не могла подняться». Сравнивая ветхозаветные псалмы и вавилонские гимны, Борис Александрович писал, что в псалмах «главное — внутренняя потребность молитвы и очищения, покаяние грешника, сознающего моральную вину пред благим и правосудным Богом; здесь нет речи ни о магии, ни о произволе Божества, тогда как вавилонянин лишь под давлением беды думает о смягчении гнева своего бога при посредстве обряда и жреца».

Как и большинство представителей русской библейско-исторической школы, Тураев сочетал в своих трудах православный подход к Библии с принципами нового истолкования текстов Священного Писания. Он придерживался документарной теории происхождения Пятикнижия.

В главе «Пророческое движение» Тураев рассмотрел общие черты раннего пророческого периода и древневосточного института прорицателей, подчеркивая при этом необычайность эволюции пророчества, которое, по его словам, «может быть с полным правом названо ступенью к христианству».

Тураев показал, каким образом в рамках ветхозаветной традиции складывалось два течения: законническое и пророческое. Первое было «причиной гибели иудеев как политической единицы» и сделало их «невосприимчивыми к христианству». Второе было прелюдией к Новому Завету. Оно ярко отразилось у пророков и псалмопевцев. «Ни одна религия древности, — писал Тураев, — не поднялась так высоко в своем Богопознании и отчасти в этике, как большинство псалмопевцев, стоящих главным образом не на законнической и ритуалистической, а на древней пророческой духовной почве. Это мировоззрение они пронесли через века фарисейства и составили звено, связующее Исайю и Иеремию с Евангелием».

Борис Тураев преподавал в Петербургском университете, Петроградском богословском институте; в Москве заведовал египетским отделом Музея изящных искусств, принимал участие в работе над «Православной богословской энциклопедией». Он выступал в печати как исследователь и переводчик древних текстов, популяризатор науки о Древнем Востоке, внес значительный вклад в изучение истории и культуры Эфиопской церкви. Очень важно отметить, что Борис Александрович соединял в себе собственную глубокую религиозность с уважением к изучаемым религиям.

Близко знавшие Тураева рассказывали, что Борис Александрович страстно любил богослужение, находил в нем огромное наслаждение и готов был участвовать в нем сколько угодно, так что, например, утреню Великой субботы посещал чуть ли не в трех церквах, до полного почти изнеможения.

В качестве специалиста по христианскому богослужению Тураев был членом Поместного собора Русской Православной Церкви в 1917-18 гг. Под его руководством для собора был составлен проект богослужебной реформы, предусматривавшей 3 типа чинопоследований: для монастырей, для приходских храмов и для домовых церквей. Митрополит Евлогий в своих воспоминаниях отзывался о Тураеве как о «святом человеке, знавшем богослужение лучше духовенства».

О Борисе Александровиче Тураеве прот. Николай Кириллович Чуков упоминает сразу после своего назначения настоятелем домовой Петропавловской церкви при Петроградском университете, в которой академик Тураев был старостой.

Борису Александровичу в те дни было 50 лет, но он уже был ученым с мировым именем. В отличие от многих своих коллег по университету профессор Тураев был по-настоящему церковным человеком и никогда этого не скрывал. Такой же глубоко верующей была и жена Тураева - Елена Филимоновна, урожденная княжна Церетели. Она занималась русской историей и преподавала в Женском педагогическом институте.

В Петропавловской церкви долго о. Николаю служить не пришлось. 15 августа он с горечью отметил в своих записях: "Университетскую церковь, как и другие домовые, закрыли. Ходили мы с Тураевым в Комиссариат юстиции, но там стоят на букве декрета - нельзя, потому что церковь не в изолированном помещении. Дали мысль о служении в частной квартире. Веду переговоры и, вероятно, устроимся на Биржевой линии д.8, кв.1: Оптический институт уступает половину квартиры, а сводный 166-й госпиталь дает утварь и иконостас упраздненной церкви; правда, много уже растащено".

Когда встал вопрос об открытии в епархии Богословского института взамен закрытой Духовной академии, то среди университетских профессоров, подписавших нужное ходатайство, был и Б.А. Тураев. Позднее вместе с философом проф. Карсавиным он участвовал в работе комиссии по организации института.

Хлопоты об открытии новой домовой церкви при университете Чуков с Тураевым и дальше вели вместе. Ее решили посвятить памяти Всех святых в Земле Российской просиявших.

Наконец, все препятствия были преодолены и вечером 27 августа в упомянутой квартире "совершили малое освящение с внесением антиминса, затем всенощное бдение... Церковь уютна, хотя мала и бедна". Эта домовая Всесвятская церковь, разместившаяся в трех комнатах, просуществовала пять лет.

Отец Николай вспоминает, как в первый день Рождества он был с крестом у Тураевых, Шахматовых и других профессоров. В сам праздник в храме причащалось до 40 человек, что, по словам Тураева, "было небывалое раньше явление", ибо перед революцией университет не был образцом благочестия. Напротив, он содействовал распространению в стране вольномыслия и равнодушия к религии.

На второй день Рождества прот.Николай пошел вместе с Борисом Александровичем в Андреевский собор, где настоятель о. Николай Платонов "совершал утреню по особому песненному (пасхальному) чину, который ему указал Тураев, заимствовав его из устава св. Софии (в Царьграде)". Автор дневника, описав этот чин, нашел его "интересным и торжественным".

Общение с Тураевым и его женой вскоре вошло у Чукова в обычай и жизненную потребность. 11 января 1920 г. он записывает: "Сегодня Тураевы были у нас. Побеседовали более оживленно, чем ранее у них (там торопились). Такое общение необходимо, чтобы тина нынешней, слишком уж материальной жизни не засосала совершенно; тут все-таки осветишь свое положение с принципиальной стороны и более сознательно отнесешься к дальнейшему пути".

Укреплялось сотрудничество Чукова и Тураева и в рамках Богословского института. В ожидании его открытия был организован литургический кружок. 1 марта 1920 г. на заседании кружка "Тураев сделал несколько дополнений к вопросу о цвете облачений, а потом я прочитал свой доклад о молитвенных поклонах", - сообщает Чуков. Другой доклад "Монотеистическая струя в древних религиях" Тураев прочел перед более широкой публикой, собравшейся - в рамках общеобразовательных духовных чтений - тоже благодаря инициативе основателей института.

"Читал (Тураев), - пишет Чуков, - интересно, хотя очень быстро. Публика двоякая - интеллигентная и "для познания". Был митрополит и Преосвященный Артемий. После лекции были вопросы: 1) Гимны вавилонские похожи на псалмы еврейские - нет ли взаимного влияния? (Ответ: идейного нет, а сходство объясняется сходством характеров падежей); 2) Не было ли влияния евреев на египтян в смысле монотеизма? (Ответ: возможно, хотя нет документальных данных); 3) Нельзя ли считать еврейский монотеизм результатом влияния монотеизма соседних народов? (Ответ: нет никаких исторических данных для доказательства подобной мысли)". Как видим, Тураев, выступая в общем-то по своей специальности египтолога, использовал собственные знания для катехизаторских задач Русской Православной Церкви того времени. Правда, его лекция была интересна в основном для интеллигентных слушателей и потому присутствовавший на ней Митрополит "высказал мысль о желательности второго выступления - более популярного и назидательного".

Когда на подготовительном заседании по организации Богословского института речь зашла о приглашении в качестве преподавателей представителей инославных исповедании, Тураев "энергично возражал против приглашения униатов, как открыто ушедших от нас". Надо сказать, что его позиция была уважена - униатов решено было в институт не приглашать.

Чуков с самого начала привлек Бориса Александровича к работе не только нового института, но и другого важного начинания того времени - правления Общеприходского совещания, в которое вошли и ревностно работали многие представители православной общественности Петрограда.

Отец Николай пригласил профессора также в братство св. Софии, созданное им из университетской профессуры и активных священников для теоретической разработки разных богословских вопросов. На первом, еще подготовительном заседании, которое собралось на квартире Чукова 20 мая 1920 г., Тураева среди "софиистов" еще не было, но уже на первом рабочем совещании ему было поручено составить молебен для начала и конца заседаний. Знание Тураевым устава, несомненно, высоко ценилось везде и всеми.

С этого дня Тураев и его супруга - члены православного братства и непременные и довольно деятельные участники его собраний.

22 июня Тураевы и Чуков едут к игумении Афанасии, чтобы переговорить "об устройстве полуиноческого общежития для студенток при одном из подворий, под руководством матери Афанасии, и об ее участии в выработке организации вообще типа нового полуиночества. В беседе с игум. Афанасией последняя высказала мысль - кажется, справедливую, - пишет Чуков, - что надо создавать устав, исходя из того, что предъявляет сама жизнь, приспособляясь к ее условиям и, в частности, к запросам определенных лиц, иначе будет теоретичность. Дорогой обсудили с Тураевым план календаря, который предполагает Общеприходское совещание издать на 1921 год". Ничего, казалось бы, не предвещало трагических событий.

Прошел всего месяц, и 19 июля настоятель университетской церкви пришел к ее старосте, чтобы причастить его, ибо Борис Александрович заболел на даче дизентерией, ставшей для него смертельной. На следующей день проходило очередное заседание братства св. Софии, но супругов Тураевых на нем уже не было. Через три дня, 23 июля 1920 г., в 7 часов вечера, академик Тураев скончался. О его последних днях Чуков оставил обширные и выразительные воспоминания, написанные непосредственным очевидцем.

"Все эти дни, - записывает прот. Николай, - я получал от Елены Филимоновны записки, извещающие о ходе болезни. В пятницу, утром, получаю записку: "Борису Александровичу в ночь стало очень худо. Он не прочь пособороваться. Все бредит: "ухожу в свою церковь служить вечерню". А вчера еще послал отцу настоятелю хлеб своего пайка и было вечером есть нечего". Я сразу, в двенадцатом часу, пошел, захватив с собою Св. Дары и все нужное для соборования. Прихожу и застаю его в еще более исхудалом, чем накануне, виде, с речью еще более неясной. Бред перемешивается с сознательной речью.

Относительно соборования стал было отнекиваться, очевидно, по своей обычной деликатности, но потом согласился. Я упомянул о причащении. Возразил решительно: "Зачем же при недостойности испытывать Господа". Я начал чин соборования. Были только он, Елена Филимоновна, я, прислуга и у дверей, в другой комнате, бонна. Служил долго, так как весь чин сполна прочел и пел. Смотрю, Борис Александрович начинает подпевать в тропарях, в ектиниях и - временами - поет полным голосом, сильным, так что у меня появилась радостная надежда, что сил еще много, и он, дай Бог, поборется со смертью.

Он часто бредил и все о церкви, о календаре; по-видимому, эти предметы в последнее время заняли его главное внимание и отодвинули его научные интересы. Только, кажется, раз вспомнил о статье, присланной для корректуры».

Не пройдет и года со дня кончины Бориса Александровича и его вдова примет тайный постриг с именем Иулиании. С этого времени матушка Иулиания посвятит свою жизнь служению Богу и Церкви. А тогда после панихиды по своему мужу Елена Тураева сказала своим друзья по университету и церкви горькие слова о том, что удивляться смерти Бориса Александровича не надо, потому что он уже два года умирал, не находя в себе сил жить после того, как "душу" от него отняли и оставили только "желудок", ради которого стоит ли жить?! Мысль о смерти была ему постоянно присуща, и не раз в последнюю ночь и день он говорил: "пусти меня, пусти... я иду служить в церковь", "много еще неразрешенных вопросов, но я уже устал".

Сегодня на могиле Бориса Александровича на Никольском кладбище лавры нет ни креста, ни надгробия. Никто не заботится о ней. Имя самого Тураева, правда, не забыто, но нигде в его биографиях не упоминается, что он всегда был глубоко верующим православным христианином. Друзья и коллеги Тураева об этом, конечно, знали, но писать об этом в советских изданиях по понятным причинам не могли. Когда они умерли, остались лишь устные рассказы. Теперь с помощью документального источника стало возможно вновь открыть забытую правду.
 

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.