АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ СУВОРОВ

(1730-1800)

 

 

Александр Васильевич Суворов. Нет нужды перечислять заслуги этого великого сына своего Отечества перед Россией. Имя полководца священно для каждого, кто любит Родину. Но Суворовым восхищались и иностранцы. Три года провел рядом с фельдмаршалом французский офицер маркиз Габриэль Пьер Гильоманш-Дюбокаж. Итогом общения стало «Краткое жизнеописание славного фельдмаршала графа Суворова-Рымникского, князя Италийского», вышедшее на французском языке в Гамбурге в 1808 году. На русском языке книга не публиковалась. Лишь отдельные отрывки издал В.А. Жуковский в журнале «Вестник Европы». Перевод второй части книги был осуществлен совсем недавно по распоряжению Правительства Москвы. Предлагаем вашему вниманию фрагменты этого уникального жизнеописания.

«Уверен, что потомство не осудит меня  в помрачении славы описываемого мною полководца, если я выставлю все подробности, касающиеся необыкновенной странности его характера. Великие люди всецело принадлежат грядущему. Изобразить их только с одной выгодной стороны - значит умалить их историческое значение. Притом Суворов, подобно героям Гомера, способен заинтересовать читателя даже своими недостатками.

Наружность фельдмаршала совершенно сходствовала  с его оригинальностью, ставшей со временем его второю природою. Он был маленького роста, телосложения слабого и, казалось с виду, весьма деликатного. Но природа одарила его крепким, сильным и нервическим темпераментом, который вследствие его воздержанной, строгой и деятельной жизни постоянно укреплялся.

Вообще, Суворов был мало знаком с  болезнями, мог лучше вынести любую усталость, нежели другой человек более крепкого сложения. Со всем тем его физическая слабость была так сильна, что тяжесть сабли заставляла его сгибаться чуть ли не до земли.

Странная противоположность: слабый и немощный физически, Суворов был не только неутомим, но вмещал душу столь сильную, что она господствовала над событиями и часто покоряла судьбу.

Голова его, поседевшая от лет, а также вследствие усталости от тягот военной службы, была покрыта рединами. Он начесывал посредине волосы пучком, а на затылке носил маленькую косу, никогда не употребляя ни пудры, ни помады. Я встречал мало людей с такими преждевременными и такими выразительными морщинами. Можно сказать, что вся физиономия его говорила.

Необычайная игривость физиономии полководца вытекала из того, что он обладал удивительным тактом, не позволявшим ему сказать или сделать что-то не кстати.

Суворов не мог притворяться. Все его ощущения отпечатывались на лице, так что скрытность была невозможна. Душа его была, так сказать, прозрачна.

Характер у Суворова был живой и горячий. Когда же он был огорчен, то все лицо его принимало строгий, величественный и иногда даже страшный вид. Но минуты такого сильного возбуждения были редки, строгость никогда не переходила в несправедливость, хотя подчас он был едок и колок. Как только первая вспышка проходила, черты его лица принимали обычное добродушное выражение: они отражали его душу.

Вообще Суворов избегал всего, что напоминало ему о его летах. В доме у него или завешивали зеркала, или совсем их снимали. Это делалось даже у тех, коих он посещал. Ничто не было так забавно, как смотреть на него, когда он проходил мимо зеркала: как только увидит его, бежит, закрывая глаза и делая всевозможные гримасы, пока не выйдет из комнаты.

Эта странность никак не относится к претензиям молодости. Фельдмаршал часто сам смеялся над своей физиономией. Что же касается его отвращения к зеркалам, то он как-то сам выразился, что не любит потому в них смотреться, чтобы не замечать всепожирающих следов времени на своем лице. Ведь забыв изменяющиеся черты свои, он мог считать себя способным на те же смелые предприятия, что и в дни молодости.

Суворов часто вставал в полночь, но уж всегда раньше четырех часов: он считал бдительность (или неусыпность) одним из главных качеств военного. Чтобы приучить себя к суровостям климата и укрепиться физически, фельдмаршал каждое утро, выходя из своей палатки, обливался холодной водой и даже в старости не изменил этой привычке.

Имея в награду за свои блистательные победы многие знаки отличия и всякие ордена, которыми был обильно увешан, Суворов только в важных церемониях надевал их и свой фельдмаршальский мундир. Обыкновенно ходил очень просто. Дома или перед войсками носил поверх камзола один лишь орден святого Георгия третьей степени.

Простота полководца проявлялась не только в одежде, но и в пище, и в домашнем быту, и во всех его привычках и обращении. Им всегда был предпочтен самый скромный и простой уголок. И потому там, где он останавливался в походах, ему никогда не ставили роскошной мебели. В продолжение всей его походной жизни ему ни разу не пришлось провести целой ночи в кровати - несколько охапок сена, постланных на пол, заменяли ему самую роскошную постель. Таково было его ночное ложе. Где бы он ни останавливался, даже во дворце императрицы.

Суворов имел непреодолимое отвращение к деньгам. Когда при случае ему приходилось говорить о них. То всегда он делал это с такой небрежностью, как будто забывал их ценность. Не держал их при себе, не знал цену ничему и никогда не платил сам. Полковник Тищенко, находившийся постоянно при нем, обязан был держать его расход.

Суворов никогда не был богат, и самая ничтожная сумма казалась ему значительною. Быть может, по свойственной ему оригинальности полководец не держал ни экипажей, ни верховых, ни упряжных лошадей, словом никакой свиты. Собственно для своей службы он имел при себе одного только слугу.

После штурма Измаила доставшаяся добыча была оценена в 25 миллионов нашею монетою. Но Суворов не взял ни копейки. В кампании 1771 года против польских конфедератов, захватив офицера, конвоировавшего богатую полковую казну, генерал не только не присвоил ее себе, но дал офицеру паспорт, и тот, благодаря такому бескорыстию, спокойно довез казну на место назначения.

Из всех душевных качеств Суворова самым замечательным была постоянная, существенная доброта, даже часто переходившая в слабость и заставлявшая его держать при себе людей с большими недостатками (впрочем не без дарований), которых, правда, он умел употреблять в пользу.

Обыкновенный признак доброго сердца - любовь к детям. Суворов никогда не проходил мимо них, не приласкав, не поцеловав и не благословив. Каждый несчастный, но честный человек, удрученный судьбою, всегда находил в чувствительном сердце его участие и помощь.

Суворов был хорошим родственником, искренним другом и нежным отцом. Но вместе с тем он почитал долгом воина не предаваться впечатлению сердца в ущерб времени, принадлежащему для приобретения пользы своему Отечеству. Это правила были постоянным зароком его поступков.

Оригинальность характера полководца имела влияние даже на самые нежные привязанности души. Страстному к славе, ему казалось, что он всецело принесет себя на алтарь Отечества, если уступит чувству естественной природы. Может, поэтому обаяние любви было недоступно душе Суворова. Он не любил женщин, считал их помехою славы военного человека, расстраивающими здоровье, действующими на нравы и отнимающими бодрость. Когда в обществе ему случалось сидеть около них, то он забавным образом избегал их взглядов, особенно боясь прикасаться к ним. Но иногда бывал весьма любезен с теми, которых почитал нужным отличить.

Будучи женат, он другого чувства не имел к жене своей кроме дружбы, долженствующей сделать ее счастливою, если доверенность мужа и полная свобода достаточны для ее благополучия. Его мысли насчет стыдливости, которую он считал первою добродетелью, были довольно необычны. Утром, поспешно выходя из спальной комнаты свое жены, где провел с нею часть ночи, он тотчас обливался холодной водой, как бы очищая себя от греха.

Суворов был так же чувствителен, как и добр. Это утверждение не опровергается даже большею частью его врагов, которые в ярости, неразлучной с военным ремеслом, пострадали под ударами его солдат. Однако по суждению некоторых, он был свиреп и жесток, настоящий предводитель варваров, не щадивших кровь человеческую. На деле же редкий завоеватель проливал менее крови. Вот факты, которые расскажут об этом лучше, чем длинные речи.

Суворов с 22 тысячами солдат подходит к Праге, предместью Варшавы, отделенному от города рекой Вислою. Это предместье было довольно хорошо укреплено и защищалось польским гарнизоном в 30 тысяч человек и 104 орудиями, не считая перекрестного огня варшавской артиллерии.

Участь Польши зависела от смелого удара Суворова и от страха, который он с таким слабым войском мог внушить гордой столице, прославленной стойкостью в продолжительной осаде, принудившей короля Прусского ни с чем удалиться в свои владения. Суворов понимал, что без этого война затянется на долгое время, Польша будет обагрена кровью и резня будет страшная. А потому он решился предпринять столь же отважное, как и опасное дело: навести ужас на Варшаву и тем заставить ее положить оружие. Притом он понимал, что покорение Польши зависит от того, как поступит в этом деле ее столица. И тогда нападение на Прагу было решено.

Между тем Суворов, не сомневаясь в победе, страшился за участь Варшавы: ей предстоит гибель, если русский солдат в яростном порыве нападения ворвется в город, через деревянный мост, сообщающийся с предместьем. Человеколюбие внушает ему благое намерение6 отделить столицу от Праги. И мост падает под ударами ядер и бомб, которые победитель великодушно направляет на него.

Прага взята силою, огненное пламя пожирает дома. 13 тысяч поляков погибли в эту ночь, став жертвою ярости храброго солдата, которого сам Суворов не может остановить. Остатки гарнизона взяты в плен. Восемьсот человек спаслись бегством через обломки моста, который Суворов продолжал разрушать под ними, чтобы предупредить гибель города. Можно с точностью сказать: потоки крови лились, Польша повержена, но Варшава спасена.

На другой день Варшава направляет депутацию, прося мира. Ему докладывают. И он тотчас посылает с дежурным генералом условия капитуляции, которые были заготовлены прежде. Удивление поляков было невыразимо. Победитель, забывая оскорбления (а во время варшавского восстания поляки изрубили огромное число русских), поступает с ними, как любящий отец, принимающий в свое лоно возвратившихся чад. Посреди всеобщей радости уполномоченные просят выразить фельдмаршалу чувства благодарности лично. Допущенных к нему его присутствие приводит в робость. Суворов, заметив их замешательство, вскакивает с места, стремится  к ним навстречу, бросает саблю, которую топчет ногами и кричит по-польски: «Мир! Мир!» Приняв в объятия, полководец прижимает депутатов к сердцу. Потом, впустив их в палатку, садится на пол подле них и говорит: «Я не для того пришел, чтобы вас разить. Делайте условия, какие хотите, я их принимаю».

«Всемогущий Боже, - сказал Суворов, увидев ключи от города, которые старшины поднесли ему, - благодарю Тебя, что Ты не привел меня дорого заплатить за данную тобой мне власть». И, обратившись к Праге, глаза его наполнились слезами, и голос замер на устах. Город, признательный Суворову за попечение о нем разрушением моста во время штурма, поднес ему золотую табакерку с эмалью, где между лавровыми ветвями была надпись: «Спасителю Варшавы».

Война - страшное дело, без сомнения, но она присуща всему роду человеческому, а потому честь и признательность таким героям, как Суворов, которые своими подвигами уменьшают бедствия этого ужасного человеческого бича.

Суворов был очень набожен. Он лично присутствовал на всех богослужениях с большим благоговением и сосредоточенностью в молитве. Но, как всегда оригинальный, он пел со священниками, делая беспричинно разные ужимки и кривляния. Такая странность навлекла, конечно, порицание посторонних. Но достаточно было подойти близко, чтобы удостовериться в чистосердечии его молитвы и оценить чистоту его веры.

Во время удаления своего в Новгородскую губернию он употреблял свою неутомимую деятельность, принимая на себя обязанности церковного старосты, звонаря, и во время утренних и вечерних служб сам звонил в колокола, а потом прихоил петь со священником посреди своих поселян, для которых был настоящим отцом. Казалось, оригинальность Суворова проявлялась во всех обстоятельствах в различных формах для того только, чтобы лучше выявить его качества и добродетели. Набожность его сквозь странность еще более выказывала чистоту и искренность его веры. Она вытекала из сердца и выработала убеждение все предавать воле Божьей. Так он и поступал.

Каждый священнослужитель пользовался его уважением. Он часто при встрече останавливал священника, особенно архирея, чтобы испросить благословение. В церкви же, получив благословение священника, он обращался к своим офицерам и благословлял их в свою очередь.

Будучи православного вероисповедания, Суворов оказывал всем духовным лицам, к какой бы религии они не принадлежали, одинаковое уважение, подобающее их священному сану. Он считал Бога Отцом всего рода человеческого и почитал Его в служителях алтаря, но делал различие между служителем Церкви и личностью служащего.

Приехав в Альтдорф во время кампании в Швейцарии, фельдмаршал встретил сельского священника. Тотчас сошел с лошади и подошел под благословение. Но спустя несколько часов, получив жалобы - и весьма основательные .. на этого священника, велел дать ему пятьдесят ударов палками. Уважение было вменено ему как служителю алтаря, а наказание - как преступному человеку.

Никогда Суворов не садился за стол. Не прочитав молитву перед обедом и после. Иногда оканчивал ее благословением сидящих подле него. И, если ему не отвечали «Аминь», то, смеясь, говорил: «Кто не скажет «Аминь», тому не будет водки». Эта сентенция относилась к употреблению в России водки перед обедом, что и называется закускою. Намерение этой шутки было напомнить, что тот, кто не приносит дань благодарности Богу, недостоин и пользоваться его дарами.

Первым делом, встав с постели. Суворов считал помолиться и отслужить обедню, которая в праздничные дни продолжалась долго, и все офицеры его штаба должны были присутствовать на ней. По сему случаю устраивали алтарь в одной из его комнат. Походная церковь и ковчежец с мощами всюду сопровождали его. Вечером перед сном он также долго молился, но никто уже не присутствовал при этом.

Как и все русские, Суворов особенно почитал Николая Чудотворца. Можно было бы считать его суеверным, если бы не знать всех его странностей. Суеверие предполагает некоторую мелочность ума. Суворова же нельзя подозревать в этом.

Суворов имел высокое понятие  душе человеческой, почитал ее как частицу Божества и присваивал ей большую силу. «Знаешь, - сказал он мне однажды, - отчего якобинцы торжествуют во Франции? Потому что их воля тверда и непреклонна, а вы не умеете желать. Чтобы иметь успех, надо иметь силу воли».

Но по какому закону воля добродетельного человека большею частью уступает воле злого? Один блаженствует, другой страждет. Когда разум человеческий не в состоянии понять предопределений судьбы, он должен беспрекословно повиноваться воле Божией, любить, терпеть и надеяться.»


 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.