СОЛЖЕНИЦЫН АЛЕКСАНДР ИСАЕВИЧ

(род. 11.12.1918)

 

Суть феномена Солженицына в том, что он — писатель очень современный. Его созвучность XX веку обусловлена не только биографией — биографией человека, изведавшего на себе бездны трагедий XX века и побывавшего на вершине литературной и общественной славы, болеющего Россией и знающего Западный мир; не только тематикой и проблематикой его творчества, вместившей его частную судьбу и судьбы общие. Парадокс состоит в том, что, будучи человеком современного мира, он отрицает традиционные для современности бытийные ориентиры, помещающими в центре мира человека. Гуманистическим взглядам он противопоставляет идеалы духовного совершенствования, раскаяния и самоограничения, видя в них ступени для восхождения человечества на новый уровень своего развития, который дал бы возможность совместить пристальное внимание к духовной, внутренней жизни с материальными достижениями.

Религиозное восприятие мира предопределило и характер трактовки жизненной правды, как она предстает в произведениях писателя. Интерес к реальности, внимание к бытовой детали, самой, казалось бы, незначительной, приводит к документализму повествования, к стремлению воспроизвести жизненное событие доподлинно так, как оно было на самом деле, избегая, если это возможно, вымысла, идет ли речь о смерти Матрены ("Матренин двор") или же о гибели Столыпина ("Красное Колесо"). И в том, и в другом случае жизненная реальность сама несет в себе детали, подлежащие религиозно-символическому истолкованию: правая рука попавшей под поезд Матрены, оставшаяся нетронутой на обезображенном теле ("Ручку-то правую оставил ей Господь. Там будет Богу молиться..."), прострелянная пулей террориста правая рука Столыпина, которой он не смог перекрестить Николая II и сделал это левой рукой, невольно совершив антижест.

Солженицын прочитывает бытийный, обусловленный Божьим Провидением смысл реальной жизненной детали. Это происходит потому, что художественная система Солженицына, как правило, предполагает теснейшую связь изображаемого с подлинной жизнью, в которой он стремится увидеть то, чего не замечают другие - действие Промысла в человеческом бытии. Этим, в первую очередь, обусловлено внимание писателя к подлинной жизненной достоверности и самоограничение в сфере художественного вымысла: сама реальность воспринимается как совершенное художественное творение, а задача художника состоит в выявлении сокрытых в ней символических значений, предопределенных Божьим замыслом о мире. Именно постижение такой правды как высшего смысла, оправдывающего существование искусства, и утверждал всегда Солженицын.

В Нобелевской лекции Александр Исаевич говорил художнике, который «знает над собой силу высшую и радостно работает маленьким подмастерьем под небом Бога, хотя ещё строже его ответственность за всё написанное, нарисованное, за воспринимающие души. Зато: не им этот мир создан, не им управляется, нет сомненья в его основах, художнику дано лишь острее других ощутить гармонию мира, красоту и безобразие человеческого вклада в него — и остро передать это людям. И в неудачах и даже на дне существования - в нищете, в тюрьме, в болезнях - ощущение устойчивой гармонии не может покинуть его». Отношение к литературному труду как боговдохновенному характеризует и самого Солженицына, несущего в себе, по собственному убеждению, "вложенную цель". Будучи писателем, стоящим на религиозных позициях, он стал первым православным лауреатом Темплтоновской премии (май 1983 г.) "За прогресс в развитии религии".

"Творец постоянно и ежедневно участвует в жизни каждого из нас, неизменно добавляя нам энергии бытия, а когда эта помощь оставляет нас — мы умираем. И с не меньшим же участием Он содействует жизни всей планеты — это надо почувствовать в наш темный, страшный момент", - сказал он на вручении премии.

Собственно, вся судьба Александра Исаевича подтверждает истинность этого суждения. А его художественные произведения дополняются образом их Автора, обладающего безупречной биографией, полной трагических испытаний (арест, тюрьма, лагерь), искушений (попытки Твардовского и Хрущева сделать из Солженицына советского писателя, критикующего культ личности Сталина, но не советскую систему в целом), не сломленного призывами Шолохова "не допускать Солженицына к перу", исключением из Союза писателей, угрозами физического уничтожения, заключением в Лефортовскую тюрьму, депортацией на Запад, исполненного нежеланием потакать новой власти по возвращении в Россию.

Смысл развития, прогресса писатель видит не только в материальной или научно-технической сфере, но и в области духовного самосовершенствования человека и человечества, в их приближении к Божественной Истине. Путь приближения к этой истине, в чем и могла бы состоять подлинная история, нарушился несколько столетий назад, в период Возрождения, когда самоуверенный человек осмыслил себя как высшую цель всего сущего. Тогда и обнаружил себя со всей остротой кризис христианской религиозности: постижение духовных ценностей сменила погоня за материальным прогрессом, способным принести лишь жизненные удобства и блага, но зато и дать возможность в результате своего развития уничтожить все живое на Земле.

В кризисе религиозной веры, в забвении христианской морали, в глухоте к церковной проповеди, произносится ли она митрополитом или деревенским батюшкой, находит Солженицын главную причину зла, обрушившегося на Россию и на Европу. Погоня за иными ценностями — будь то мировое господство, власть над ближними, самоустроение, карьера, сытость, богатство, сверхприбыли — ослепили современного человека, русский национальный мир, современную европейскую цивилизацию, и внимательный читатель найдет в произведениях Солженицына емкие образы - символы, указывающие на отход от истинного смысла жизни, от истинной истории.

Противопоставление духовного восхождения и материального успеха — одна из традиций православного сознания, и ей тоже следует Солженицын. Материальный успех не может быть самоценным, он оправдан лишь в том случае, когда служит духовному восхождению. "Наша жизнь — не в поиске материального успеха, а в поиске достойного духовного роста, — скажет он в Темплтоновской лекции. — Вся наша земная жизнь есть лишь промежуточная ступень развития к высшей — и с этой ступени не надо сорваться, не надо протоптаться бесплодно".

Солженицын часто застает героя в трагической и безвыходной ситуации, когда тот беспомощен перед обстоятельствами, с которыми столкнулся. Это может быть разнообразно варьируемая ситуация ареста, описанная в "Архипелаге ГУЛаге", в романе "В круге первом"; ситуация неизлечимой болезни, с которой сталкиваются герои "Ракового корпуса"; ситуация трагического выбора. Человек в подобной ситуации либо сохраняет себя и активизирует свои лучшие качества, либо же гибнет. Иными словами, безвыходная ситуация, не предоставляющая возможности выбора путей, заставляет сильную личность обращаться к сфере внутренней жизни, находить в себе ресурсы для противостояния, не усугубляя еще более собственного положения или же положения близких.

Что дает силы для этого противостояния? По Солженицыну, это идея духовной вертикали, соединяющая человека с метафизическим миром, внушающая ему мысль о собственной причастности к высшему смыслу бытия, к Божественному провидению. Это дает личности возможность ощутить себя погруженной в Божий промысел, понять и принять его. К такому пониманию духовной вертикали пришел сам писатель: "Но как море сбивает с ног валами неопытного купальщика и выбрасывает на берег - так и меня ударами несчастий больно возвращало на твердь. И только так я смог пройти ту самую дорогу, которую всегда и хотел" ("Архипелаг ГУЛаг", т. 2).

Эта духовная вертикаль предопределяет не только смысл индивидуального бытия, но и творчества писателя. Сила Духа, затасканные и обесцветившиеся слова, обретают в художественном мире Солженицына вполне реальное содержание. Именно дух, по Солженицыну, дает личности силы выжить и силы жить. Перед духом отступает неизлечимая болезнь (судьба Олега Костоглотова, героя "Ракового корпуса", и самого автора). И напротив, человек, сломленный духовно, сразу же оказывается жертвой. Именно об этом писал Солженицын, размышляя о смерти от рака А.Т. Твардовского, лишенного своего любимого детища — журнала "Новый мир": "Рак — это рок всех отдающихся жгучему, желчному, обиженному подавленному настроению. В тесноте люди живут, а в обиде гибнут. Так погибли многие уже у нас: после общественного разгрома, смотришь — и умер. Есть такая точка зрения у онкологов: раковые клетки всю жизнь сидят в каждом из нас, а в рост идут, как только пошатнется... — скажем, дух" ("Бодался теленок с дубом").

Что еще, кроме силы духа, дает возможность Иллариону Герасимовичу ("В круге первом") презрительно смотреть на предлагающего ему досрочное освобождение генерала Осколупова, "брюхастого вислощекого тупорылого выродка в генеральской папахе, какие на беду не ушли по среднерусскому большаку". Герасимович отказывается от жизни по лжи, это и дает ему мужество в разговоре с генералом:

"- Нет! Это не по моей специальности! - звеняще пискнул он. - Сажать людей в тюрьму — не по моей специальности! Я - не ловец человеков! Довольно, что нас посадили...".

Но чаще предметом изображения у писателя оказывается человек, как раз внутренне не готовый к таким испытаниям. Почему? Чтобы разобраться в этом, нужно вернуться к вопросам, поставленным себе Глебом Нержиным в момент жизненного перепутья: для чего же жить всю жизнь? Жить, чтобы жить? Жить, чтобы сохранять благополучие тела? Милое благополучие! Зачем — ты, если ничего, кроме тебя?..

В сущности, герой ставит перед собой важнейший философский вопрос: о смысле жизни. О назначении человека. Понять, как решает его Солженицын, значит найти ключ к его концепции мира и человека в этом мире. Для того, чтобы правильно понять позицию писателя, необходимо разграничить понятия гуманизма и гуманности. Гуманность в бытовом речевом обиходе — доброта, человечность, сострадание, любовь к человеческой личности, против чего, разумеется, никто не выступает.

Но в чем смысл такой любви и на чем она основана? И возможна ли любовь к человеку вообще? И каков человек вообще? Из эпохи Просвещения восходят идеи Руссо о "природном", изначально чистом и прекрасном человеке, и если в нем есть зло, то оно привнесено скверными социальными обстоятельствами, ибо изначально человеческая природа совершенна. Солженицын не может с этим согласиться: "Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, — она проходит через каждое человеческое сердце — и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра. Даже в наидобрейшем сердце — неискорененный уголок зла" ("Архипелаг ГУЛаг", т. 2).

Такое понимание природы человека проводит грань между гуманистическим миросозерцанием, лежащим в основе революционности и ставящим человека в центр всего сущего, и религиозным, утверждающим Божественную волю над человеком и всем сущим. "С тех пор я понял правду всех религий мира: они борются со злом в человеке (в каждом человеке). Нельзя изгнать вовсе зло из мира, но можно в каждом человеке его потеснить. С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей зла (а не разбирая впопыхах — и носителей добра), — само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство" ("Архипелаг ГУЛаг", т. 2).

Поэтому гуманизм как философское учение эпохи Возрождения, подразумевающее автономность человека от всякой высшей, Божественной воли, существующей над ним, в конечном итоге приводящее к свободе от религии, от религиозной ответственности и сосредоточенности взамен этого на социальных построениях, отрицается Солженицыным: "Не случайно все словесные клятвы коммунизма — вокруг человека с большой буквы и его земного счастья". Безрелигиозность гуманизма в конечном итоге обесценивает человеческую жизнь, лишает ее истинного смысла и истинной перспективы, которая открыта верующим людям.

Представление о человеке как о центре существующего привело к тому, что гуманистическое сознание "не признало за человеком иных задач выше земного счастья и положило в основу современной западной цивилизации опасный уклон преклонения перед человеком и его материальными потребностями. За пределами физического благополучия и накопления материальных благ все другие, более тонкие и высокие, особенности и потребности человека остались вне внимания, как если бы человек не имел более высокого смысла жизни".

Современному человеку, русскому или же западноевропейцу, воспитанному на просветительских идеалах, определяющих систему его ценностей на протяжении последних трехсот лет, практически невозможно смириться с мыслью, что не его счастье и не счастье человечества является конечной целью существования Вселенной. И в этом смысле неважно, где он рожден и воспитан: советская идеология мало чем отличалась в этом смысле от западной.

Но для чего же тогда рожден человек, если не для счастья? Такая постановка вопроса видится Солженицыным как глубоко порочная. Многократно упрощенные в лозунгах советской литературы, эти идеи оборачиваются гибелью личности, обладающей "жалкой идеологией" «"человек создан для счастья", выбиваемой первым ударом нарядчикова дрына"» ("Архипелаг ГУЛаг", т. 2).

Довод, которым Солженицын опровергает "жалкую идеологию", формулу "человек создан для счастья", прост и очевиден и уходит в бытийную сущность миропорядка: "Если бы, как декларировал гуманизм, человек был рожден только для счастья, — он не был бы рожден и для смерти. Но оттого, что он телесно обречен смерти, его земная задача, очевидно, духовней: не захлеб повседневностью, не наилучшие способы добывания благ, а потом веселого проживания их, но несение постоянного и трудного долга, так что весь жизненный путь становится опытом главным образом нравственного возвышения: покинуть жизнь существом более высоким, чем начинал ее".

Видит ли современный человек эту цель в конце своего жизненного пути? Если нет, то причиной тому, по Солженицыну, становится дезориентация современного человека в этом мире и забвение им основных, глубинных, бытийных ценностей, и как результат - утрата истинного смысла жизни. Вот здесь-то и кроется исток компромисса, заманивающего в свой капкан человека. Здесь исток его готовности идти на сделку со злом, на поиски сомнительного счастья. Здесь исток готовности свое семейное счастье, радость отцовства, как у Яконова, поставить выше счастья и свободы других. Но ведь Герасимович сумел сделать иной выбор?

Гуманистическому пониманию смысла жизни он противопоставляет иное, бытийное, религиозное понимание: "действительно ли превыше всего человек и нет ли над ним Высшего Духа?". Драма современного человека, по Солженицыну, в забвении "постоянной религиозной ответственности", в "окончательном освобождении от морального наследства христианских веков", в поблекшем сознании "ответственности человека перед Богом и обществом". Главное мировоззренческое и бытийное заблуждение современного человека, как считает писатель, в том, что "человек пытается не выявить Божий замысел, но заменить собою Бога".

Выявить Божий замысел — эту задачу видел Солженицын перед собой всегда, умел его разгадать и понять: "я в своей жизни эту направляющую руку, этот очень светлый, не от меня зависящий, смысл привык с тюремных лет ощущать. Броски моей жизни я не всегда управлялся понять вовремя, часто по слабости тела и духа понимал обратно их истинному и далеко рассчитанному значению. Но позже непременно разъяснялся мне истинный разум происшедшего — и я только немел от удивления… Это стало для меня так привычно, так надежно, что только и оставалось у меня задачи: правильней и быстрей понять каждое крупное событие моей жизни" ("Бодался теленок с дубом"). Ощущение направляющей руки, несущей свет Божественного замысла, касающегося всякой судьбы, дало силы преодолеть арест, тюрьму, ссылку, смертельную болезнь, борьбу с режимом, высылку, дало силы вернуться в Россию.

Потенциал внутреннего сопротивления человека может быть очень высок, сила духа, если личность обладает ею, способна менять саму ситуацию в том случае, если человек, оказавшийся в ней, способен слышать Божественную волю и остается верен своим принципам. Идея жизни не по лжи, отвергающая каждодневные компромиссы, и может, по мысли Солженицына, переломить ситуацию не только в масштабе, доступном частному человеку, но в значительно более крупном.

Перед силой духа оказываются беспомощны тюремщики, сама система. Способных на подвиг противостояния мало, но они есть — это патриарх Тихон, судимый Мосревтрибуналом, или мало кому известная Анна Петровна Скрипникова, портрет которой представлен в "Архипелаге ГУЛаге". Они сохранили твердость и нашли силу противостояния.

Что дало им эту силу? Религиозное сознание и неспособность ко лжи, лишающая компромисс своего великого соблазна. Дело в том, что верующий человек истину, веру, духовное ставит выше материального, выше гуманистически понимаемого блага и счастья: "для верующего его вера есть высшая ценность, выше той еды, которую он кладет в желудок". В "Письме вождям Советского Союза" (1973) Солженицын писал, что не видит "сегодня никакой живой духовной силы, кроме христианской, которая могла бы взяться за духовное исцеление России".


 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.