ФЕДОР СОЛОГУБ

(Федор Кузьмич Тетерников)

(17.02(1.03).1863 – 1927)

 

 


Этого удивительного автора, столь непохожего ни на кого другого, нельзя назвать мрачным: светлой, фантастической мечты в нем приблизительно столько же, сколько и того типа тьмы, которую иногда называют «адской». Но вот пришло и водворилось на Руси нечто действительно адское – скрещение серпа и молота изгнало по настоящему свет и радость, – и выяснилось, что «ад» Федора Сологуба был сущим раем, как и «ад» других его великих современников, так называемых «декадентов». Выяснилось, что те, которые именовались декадентами, были, наоборот, людьми утонченнейшего творчества, настоящей зарей нового искусства, зарей теплого дня, производящего невиданные, чудесно сказочные растения, фантастически прекрасных птиц, цветы, насекомых, подобных светящимся самоцветам.


Нисходит милая прохлада,
В саду не шелохнется лист,
Простор за Волгой нежно-мглист.
Нисходит милая прохлада
На задремавший сумрак сада,
Где воздух сладостно-душист.
Нисходит милая прохлада,
В саду не шелохнется лист.
В душе смиряется досада,
И снова облик жизни чист,
И вновь душа беспечно рада,
Как будто соловьиный свист
Звучит в нерукотворном храме,
Победное колебля знамя. («Сонет триолетно-октавный», 1920)


Но у великого мастера есть еще целых полпалитры, посвященных демонизму в самых разнообразных формах. И надо было наступить настоящему аду, чтобы понять, что мрачные стороны творчества Федора Сологуба – совсем не ад, но лишь темные краски на половине его художественно-поэтической палитры. Краски очень опасного и ядовитого состава, но все же краски – только краски и только средства художественного мастерства. Как сказал Валерий Брюсов, «Быть может, все в жизни есть средство Для звучно певучих стихов».
Биографическая сторона великого художника имеет или третьестепенное значение, или не имеет его вовсе. Федор Сологуб – гений без биографии и без возраста. Разве в самом деле интересно то, что настоящее имя автора «Пламенного круга», «Навьих чар» и «Мелкого беса» – Федор Кузьмич Тетерников, что он был учителем математики и написал «Учебник геометрии»?
Совсем не интересной и даже отвратительной была его наружность, с которой разве могло еще поспорить уродство Сократа. Его наружность, его жизнь и занятия совсем ничего общего не имели с его поэтически-писательским даром – нечеловечески огромным, таким огромным, что временами он кажется незамысловатым и даже очень простым. Это касается как его поэтического искусства, так и его «прозы»…
Федор Сологуб — не только самый антисоциальиый гений русской поэзии и русской литературы, но еще как будто лучшее подтверждение того, что гений не может быть существом социальным и не только не может, не смеет, не должен быть им.


Быть с людьми — какое бремя!
О, зачем же надо с ними жить,
О, зачем нельзя все время
Чары деять, тихо ворожить?


Как сказал Владимир Ильин, улица смогла убить поэта, но не смогла покорить его. И он предпочел порочную книгу неизведанных лабиринтов искусства книге поваренной.
С самого начала пошлостей «октября» он ушел во внутреннюю эмиграцию с твердым намерением реализовать эту эмиграцию во вне и уйти из СССР на свободу. Ему это не удалось — и тогда, просияв назло кухне и улице пасторалями и триолетами самого изысканного склада и дивного звучания, он ушел по ту сторону «мирным фригийским пастушком», грустящим по своей Лилете.
Способность к пасторалям и влечение к ним показывает, что в каких-то последних глубинах, до которых не доходил мелкодонный лот толпы, и звучания которых она была неспособна уловить, Федор Сологуб был и оставался ребенком, как это и подобает гению. Эта его «хорошая» «детскость» в особой степени сказалась в пасторалях, проходящих через все творчество Сологуба, в его детско-отроческой эротике, столь пленительной и острой в «Мелком бесе», и, наконец, в его «триолетах», особенно предсмертных.
Но тогда и его кошмары можно довольно легко объяснить как детские кошмары. Конечно, это нисколько не уменьшает ни их остроты, ни их жуткости и мучительности. Каждый помнит и знает, какой, подчас, тошнотно-смертный ужас скрывается в этих видениях впервые вступающей в трущобы мира детской души, за которую борются ангел-хранитель и бес – разрушитель и убийца, чтобы погубить дитя и действенно ответить любящему, божественному «да будет» сардоническим хохотом ненавидящего «да не будет».
Подтверждением этому будет то, что лучше всего удались Сологубу его удивительные и жуткие мелочи, посвященные детским кошмарам, детским трагедиям и порокам.
Педагогическая практика, зоркость и вещая интуиция привели мастера к написанию исключительно удачного, но жуткого романа «Мелкий бес», где таким «бесом» оказывается учитель гимназии Передонов Этот тип во всей его психопатологической оголенности удался, в смысле мастерства передачи, в такой степени, что не только роман оказался мгновенно прочитанным всей Россией, но еще образовалось ходячее словечко «передоновщина», употребляемое решительно всеми — кстати и некстати, с знанием и без знания источника.
Заметим в скобках, что лютую ненависть большевиков и вообще этой человеческой породы к «психологии глубин» очень легко объяснить самой вульгарной боязнью «разоблачений». И этого типа люди, как правило, легко проговариваются. В своем беспощадном предисловии к «Мелкому бесу» Федор Сологуб заставляет в этом смысле проговориться всю Россию и с презрением, переходящим в ненависть (вполне оправданную), говорит, «это все про вас, мои милые соотечественники».
Подобно тому как, рисуя самые рискованные ситуации, Федор Сологуб никогда не впадает в порнографию, так и беря в качестве темы богоборчество или кощунство, он никогда не впадает в безбожие русских радикалов-интеллигентов и большевиков. Богоборчество и кощунство у него всегда «тема» или трагедия, никогда не социально-«бутербродный» заказ.
Многие, неопытные в искусстве размышлять, готовы упрекать Федора Сологуба за его кощунственно-богоборческие стихи. Тем, кто так думает, важно знать, что для искусства и для мысли нет и быть не может запретных сюжетов. Может быть только бездарное и глупое трактование сюжетов. Только бездарность и глупец хулят имя Божие — и это в меру их бездарности и глупости.
У Федора Сологуба славословий не меньше, чем хулы, богоборчества и кощунства. Не забудем и того, что Федор Сологуб не терпел советчины ни в большой, ни в малой дозе, и одного только желал — уехать из страны навсегда.


Снова саваны надели
Рощи, нивы и луга
Надоели, надоели
Эти белые cнегa,
Эта мертвая пустыня,
Эта дремлющая тишь!
Отчего ж, душа-рабыня,
Ты на волю не летишь
К буйным волнам океана,
К шумным стогнам городов,
На размах аэроплана,
В громыханье поездов,
Или жажду жизни здешней
Горьким ядом утоля,
В край невинный, вечно вешний,
В Элизииские поля?


Это великолепное — как и всегда у Сологуба по форме и звучанию — терпкое и печально-стремительное стихотворение раскрывает очень многое в его внутреннем мире и в его отношении к России. Это отношение прежде всего было не безусловным и определялось красотой и способностью вдохновлять. Если Родина из вдохновительной красавицы, гостеприимной и добросердечной, превратилась в отвратительную старую ведьму, злую, скупую и бездарную, то oт такого можно только бежать куда глаза глядят. В «Пламенном круге» Федор Сологуб словно пророчествует о своей родине, которая будет изгонять и распинать своих лучших творческих сынов и защитников, дав приют «легиону бесов»:


Так, смеясь над чашей яда,
Злая ведьма шепчет мне,
Что бессмертная отрада
Есть в отравленном огне.


Возникает вопрос: не были ли мрачные стихи Федора Сологуба дореволюционной эпохи пророчеством (ибо всякий подлинный поэт — пророк) — предсказанием о надвигающейся на Россию «Вальпургиевой ночи» коммунизма?
Автору, который так чувствителен к злу и пошлости, как Федор Сологуб, несомненно, присуща чувствительность к красоте, свету, добру и всему незаурядному и творческому. Таким был Гоголь, таким был и остался до конца своих дней и Федор Сологуб.
В сущности, только два литературоведа воздали Сологубу должное—это критики Ходасевич и Оцуп.
В.Ф. Ходасевич глубоко прав, сопоставляя два предельно-контрастных стихотворения Федора Сологуба и находя, что оба они очень типичны для этого поэта, никогда не знавшего никаких «покаяний» (в расхоже-банальном, мещанском смысле слова). Дух поэта, живший контрастами, и душа, состоявшая из противоположностей, вряд ли могли вообще существовать вне подобного рода метаний.


И верен я, отец мой Дьявол,
Обету данному в злой час,
Когда я в бурном море плавал
И ты меня из бездны спас
Тебя, отец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю
И соблазняя соблазню.
И тут же в другом стихотворении читаем:
У Тебя, милосердного Бога,
Много славы и света, и сил.
Дай мне жизни земной хоть немного,
Чтоб я новые песни сложил.


Этой дивной молитве, так мелодично льющейся из-под гениального пера, можно бы было противопоставить и выражение мрачного неверья, вышедшее все из-под того же пера:


Раскрыт молитвенник напрасно —
Молитвы древние молчат.


Заметим кстати, что все это сказали бы согласно со своими настроениями чрезвычайно многие, если бы только могли «говорить», как говорил Сологуб, и если бы не трусили и не лицемерили, и не были бы лишены того великого умения, которое мы здесь назовем «умением страдать».


Огорченья земные несносны,
Непосильны земные труды,
Но зато как улыбчивы весны,
Как прохладны объятья воды!


Такого рода «пасторалей» — радостных и меланхолических, но ничего общего с «демонизмом» не имеющих, у Федора Сологуба множество. И по силе художественного вдохновения, и по мастерству филигранной отделки они, пожалуй, должны быть причислены к лучшему из написанного этим виртуозом стиха.
Сологуб знал райскую музыку, которая уводит человека, ей внимающего, к тому, что можно назвать «немедленным раем». Он творил эту музыку с упоением, наслаждался ею, упивался ею, и, кто знает, сложись его судьба, или судьба его несчастной и порочно-грешной родины иначе — может быть, все его демонические стихотворения были бы мрачной прелюдией, минорным вступлением к светлой симфонии потерянного и возвращенного рая.


Вы не умеете целовать мою землю,
Не умеете слушать Мать Землю сырую,
Так, как я ей внемлю, Так, как я ее целую
О, приникну, приникну, всем телом
К святому материнскому телу,
В озарении святом и белом
К последнему склонюсь пределу, —
Откуда вышли цветы и травы,
Oткуда вышли вы, сестры и братья.
Только мои лобзания чисты и правы,
Только мои святы объятья.


Конечно, прав Ходасевич, утверждая, что Сологуб всегда видел и любил Россию. А у нее всегда было два лика: лик «Святой Руси», откуда пошли и русские праведники, и русский творческий гений, — и безбожная хамская морда, те самые свиные хари, которые увидел городничий в финале «Ревизора», с которых писан и «Мелкий бес» Федора Сологуба.
Из книги Николая Оцупа «Современники»:
«Может быть, и верно утверждать, что Сологуб любил смерть, видя в ней освобождение от «подлой жизни». Во всяком случае, жизнь, «бабищу дебелую и румяную», поэт хотел видеть не такой, какой он ее описывал. Несходство действительности с тем, что хотелось бы, составляет постоянное, как бы личное горе Сологуба, «символиста из символистов»».
Атмосферу надвигающейся воинствующей злобы и бездарности волков, обернувшихся в людей, ледяной пустыни и ходящего по ней лихого человека еще задолго до революции не только Сологуб, но в общем все великие писатели, за исключением, может быть, Льва Толстого, чувствовали. Поэтому «сатанизм» Федора Сологуба надо отнести за счет всего этого общего темного фона русской литературы. А ангельское и райское, что так нас пленяет в Сологубе и дает музыкальное переживание «немедленного рая», и не только на земле, но и в далеких мирах, надо отнести за счет собственной музы и личности самого писателя.
При таком подходе к творчеству Федора Сологуба вся картина его творчества совершенно меняется и от нарочитого сатанизма не остается и следа. Он начинает воспринимается по другому.
Обвинять в нем Сологуба столько же оснований, сколько возлагать те же напраслины на Гоголя, Достоевского, Пушкина — то есть ровно никаких. Чувствительны же эти мастера были к бесовщине именно по той причине, что только святым и удается по-настоящему видеть и рассматривать темные силы. Кто чувствителен к раю, будет обязательно чувствителен и к аду. Но и обратно, кто не чувствителен к аду и злу, к уродству и безобразию, тот не увидит вовек рая, не рассмотрит добра, истины и красоты.
Именно поэтому от «белых» стихов Федора Сологуба исходит настоящий потусторонний аромат, часто напоминающий дыхание весенних цветов пробуждающейся земли и церковного ладана. У того, кто по-настоящему с силами зла, этого быть никак не может.


Не забудем же дорог
В Божий радостный чертог,
В обиталище блаженных,
И пойдем под Божий кров
Мы в толпе Его рабов,
Терпеливых и смиренных.


 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.