АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ СКРЯБИН

(6.01.1872 - 1915)

 

 

В ряду величайших творцов русской музыки Александр Николаевич Скрябин – явление совершенно особого рода. Пожалуй, никто другой не оказал на современников и ближайших потомков столь захватывающего воздействия, как Скрябин. Да и за пределами России его можно сравнить в этом отношении, наверно, с одним лишь Вагнером, творчеством которого была в свое время “отравлена” чуть ли не вся Европа.

Пик этой “отравленности” скрябинской музыкой и скрябинскими идеями пришелся на период между 1910-м и 1930-м годами. Влияние Скрябина в эти годы было всесторонним, проявившись и в композиторском творчестве (даже у таких очевидных антагонистов Скрябина, как Прокофьев и Стравинский), и в фортепианном исполнительстве, и вообще во всей атмосфере русской духовной жизни – и до, и после революции.

Вот как описывал исполнительскую манеру Скрябина его биограф Леонид Сабанеев: "Как помню, он входил на эстраду нервный и маленький, но всегда с победоносным видом... Сидя за инструментом, он смотрел вверх и вперед, часто закрывая глаза, и его лицо выражало томление и наслаждение в эти моменты. Он сидел очень прямо за роялем, никогда не наклоняясь к клавиатуре... а, напротив, часто откидываясь назад. Моментами он... как бы задыхался от внутренней эмоции... Интимный, нежный и обольстительный звук Скрябина был непередаваем. Этой огромной тайной звука он владел в совершенстве... Он касался клавиш словно поцелуями, и его виртуозная педаль обволакивала эти звуки слоями каких-то странных отзвуков, которых никто после из пианистов не мог воспроизвести. В сильных местах он был изумительно нервен, и эта нервность действовала как электрический ток."

Скрябин со своей экстатической музыкой олицетворял для современников будущее – будущее России и даже, как предполагали многие ярые “скрябинисты”, будущее всего человечества, которое под воздействием скрябинских произведений должно будет слиться в едином экстатическом порыве, своего рода братстве. Эта черта, несомненно, роднила скрябинскую философию творчества с некоей религией спасения.

В книге Александра Петровича Коптяева, посвященной великому композитору, есть замечательные слова: "Скрябина я не отделяю ни от жизни, ни от религии; есть скрябинская жизнь, есть скрябинская религия. Можно так же "жить по Скрябину", как и по Толстому. Когда придет эта новая культура?"

Для многих Скрябин и был своего рода мессией, пророком чарующих духовных взлетов, к которым готовится человечество. Да и сам Скрябин думал именно так. Композитор пытался восстановить на новом историческом этапе подлинную религию, дающую человеку власть над Хаосом истории. Видимо, не случайно Константин Бальмонт назвал Скрябина одним из четырех "гениев-охранителей" России, которые "одним своим присутствием, священной действительностью своего существования ручаются, что великое царство за мигом паденья знает торжество возрождения и нет ему гибели".

В общем, скрябинская музыка в начале ХХ века воспринималась в России как некое священнодействие, и многие слушатели ощущали себя участниками захватывающего магического ритуала.

В большинстве музыкальных сочинений Скрябина мы обнаруживаем своеобразный пантеизм, отождествляющий Бога и мировое целое. В них образы природы, вплоть до изображения голосов птиц, присутствуют постоянно. Но в отличие от других композиторов у Скрябина изобразительное начало подчинено лирико-философскому. Звуки окружающей природы важны ему как показ того мира, в котором душа пребывает в полном согласии, нежности, созерцательности, сладостном упоении. Отсюда - хрупкость, трепетность, мерцание многих скрябинских тем. Они не материальны, их поэтичность носит утонченный оттенок. В них важно не созерцание, а откровение.

Сфера тревожных тем - это одна из важнейших областей скрябинской музыки. Это не тот тип романтической тревоги, как было у Чайковского, где в музыке властвовала всепобеждающая сила рока. В музыке Скрябина нет подобных роковых сил, потому что его герой - это личность, устремленная к Богу. Оттого в его музыке упоение радостью, счастьем важнее, чем демоническая страстность. Скрябин ощущал себя творцом, который может создать произведение такой удивительной Божественной силы, что оно заставит человечество преобразиться. То, что вкладывал в свою мечту Скрябин, удивительным образом совпадает с идеей С.Н. Булгакова: откровение может помочь заблудившемуся человеку.

Вот что сам Скрябин писал в программе к «Божественной поэме» (Третьей симфонии): «Божественная поэма» представляет развитие человеческого духа, который, оторвавшись от прошлого, полного верования и тайн, преодолевает и ниспровергает это прошлое и, пройдя через пантеизм, приходит к упоительному и радостному утверждению своей свободы и своего единства со вселенной (Божественное я)». А.Н.Скрябин верил в то, что его музыка сможет помочь заблудившемуся человечеству, и весь его короткий творческий путь был подступом к воплощению этой мечты, а вернее, разными ступенями, каждая из которых - часть великого откровения.

Вся недолгая жизнь Скрябина (он умер 43 лет от роду) наполнена парадоксами и таинственными совпадениями. Это был человек, живший не в земном, но в каком-то ином, космическом измерении, из породы тех, о ком говорят: человек не от мира сего. Хотя его происхождение и воспитание были более чем прозаичны для России той эпохи.

Скрябин родился в Москве в семье дипломата. Его мать, окончившая Санкт-Петербургскую консерваторию, умерла, когда мальчику было чуть больше года. Мальчика взяла на воспитание его тетка, сестра отца. Он очень рано проявил музыкальные способности - начал импровизировать и сочинять за фортепиано, но тем не менее, следуя семейной традиции, поступил в Московский кадетский корпус.

Вокруг Александра Николаевича всегда складывалась особая атмосфера, возникал культ почитания, особенно среди близких ему людей. В кадетском корпусе Скрябина освободили от специальных военных дисциплин, заметив незаурядное музыкальное дарование. И даже грубые и драчливые товарищи-кадеты прониклись к нему симпатией после корпусного праздника, в котором он играл на рояле.

Параллельно начались его регулярные занятия музыкой, важнейшим моментом которых было знакомство с крупнейшим русским композитором, теоретиком и педагогом С.И. Танеевым, сразу распознавшим в мальчике огромный талант.

За год до окончания кадетского корпуса Скрябин поступает в Московскую консерваторию. Там педагоги также очень быстро оценили выдающееся пианистическое дарование Александра, и вскоре начинается исполнительская деятельность Скрябина на концертной эстраде. Однако молодой пианист, азартно увлекшись развитием своей пианистической техники и не обладая от природы достаточно крепкой и выносливой конституцией, перетрудил правую руку. Это стало для него настоящей катастрофой. Весьма вероятно, что именно этот случай оказал решающее влияние на его психологию бунтаря и богоборца.

Примерно к 1894 г. относится запись в дневнике, ярко рисующая его тогдашнее состояние: “Кто б ни был Ты, который наглумился надо мной, который ввергнул меня в темницу, восхитил, чтобы разочаровать, дал, чтобы взять, обласкал, чтобы замучить, – я прощаю Тебя и не ропщу на Тебя…” Слова эти, явно обращенные к Богу, написаны – что особенно поразительно – в период первой сильной влюбленности молодого композитора. Именно тогда хрупкий, нервный, самовлюбленный юноша впервые ощутил в себе первые ростки той духовной мощи, которые вознесут его последующие замыслы на недосягаемые высоты…

Скрябин представлял собой явление достаточно типичное и характерное для русской интеллигентной среды рубежа веков. С определенного периода Скрябин подчиняет свое творчество философской основе. Он изучает философию Ницше, поэзию символистов, теософские книги Блаватской. Плеханов, с которым Скрябин сблизился в 1905 году в Женеве, оказал большое влияние на мировоззрение Скрябина, хотя и не убедил его до конца в теории материализма. Постепенно Скрябин становился композитором-философом со своей оригинальной системой взглядов на роль и задачи искусства.

Но уже в начале 1900-х годов в его творчестве и мировоззрении происходит решительный перелом, в результате которого типичные декадентские настроения и идеи разрастаются до тех парадоксальных преувеличений, которые покажутся для многих его современников чем-то диким и неестественным. Можно сказать наверняка, что скрябинские идеи остались бы в истории неким клиническим случаем (именно так трактовал его идеи известный русский психиатр Сербский), забавным отклонением от нормы, если бы не одно, но решающее обстоятельство – наличие у Скрябина гениального композиторского дарования.

Именно в эти годы начинают бурно формироваться та идейная атмосфера, та философия творчества, которые так или иначе способствовали возникновению принципиально нового, позднего этапа скрябинского творчества. После длительного пребывания за границей в 1904–1909 гг. и развода с первой женой, пианисткой В.И. Исакович, Скрябин окончательно превращается в крайнего эгоцентриста, его перестает интересовать что-либо, кроме собственных идей и собственного творчества. Он лишь очень скептически воспринимает музыку своих современников, как русских, так и зарубежных. При этом и вся “прошлая” музыка оказывается для него уже ненужной. По мнению Скрябина, своим творчеством он всю прошлую музыку как бы отменяет…

Скрябин видел себя не только создателем «Мистерии», которая поможет человеку приблизиться к Богу, но своего рода божеством. Однажды в Париже, распаленный спором с кем-то из русских музыкантов, он воскликнул: “Да, я – Бог!” На что присутствовавший при разговоре и очень любивший его А.К. Лядов ответил: “Да что вы, Александр Николаевич, вы же не Бог, вы – петушок!” И действительно, на многих фотографиях маленький и хрупкий Скрябин с лихо закрученными вверх “гусарскими” усами больше похож на задиристого петушка, чем на какое-нибудь божество.

Вокруг Скрябина формируется очень узкий, но весьма изысканный по составу круг единомышленников – “скрябинистов”, оказывавших разнообразные воздействия на него, “уточнявших” и во многом сформулировавших некоторые положения его музыкальной философии. Как известно, наличие такого кружка – идеальная ситуация для решения любых “космических” проблем. Среди этих близких к Скрябину в разное время фигур можно упомянуть поэтов К. Бальмонта и Вяч. Иванова, философа С. Булгакова, художника Л. Пастернака. Впоследствии со Скрябиным познакомится и не избежит его воздействия будущий великий поэт, а в то время начинающий композитор Б. Пастернак.

Мысли о собственном высоком предназначении и необычной миссии не оставляли Скрябина на протяжении всей жизни и, вероятно, явились одним из главных стимулов его грандиозных замыслов. Совершенно чуждый не только ложной, но и вообще какой-либо скромности, он очень любил рассуждать на эту тему. “Вообще, гений – это гипнотизер, – говаривал он. – Гений вмещает в себе сознание своих современников, отражая его и как бы концентрируя. Поэтому он даже как бы вмещает в себе и все личности своих современников”. Скрябин был убежден, что он призван – силой своего искусства – излечить человечество, погрязшее в грехе, и указать ему путь к спасению. Тут, правда, возникали и некие мрачные ассоциации, поскольку он утверждал (подобно ангелу из Апокалипсиса, вострубившему об этом), что после осуществления “Мистерии” “времени уже не будет”.

Вполне понятно, что творчество Скрябина, а еще больше его взгляды давали много поводов для причисления его к антихристианству. Во всяком случае именно так считал выдающийся русский философ, одно время тоже сильно увлеченный музыкой Скрябина, А.Ф.Лосев. Совершенно ясно, что скрябинский гуманизм (если применить к его философии это определение) оказывался бесконечно далек от гуманизма Достоевского, Толстого или Чехова. Так же далек он и от гуманизма Мусоргского и Чайковского (музыку которого он именовал не иначе как нытьем). По всей видимости, это был гуманизм совершенно иного рода – из ряда тех “гуманизмов”, которыми в ХХ веке предполагалось осчастливить народы и последствия которых нам хорошо известны.

Упоенность мистицизмом парадоксально сочеталась у Скрябина с абсолютной ясностью и даже догматизмом в композиторском мышлении. И гармонию, и форму своих сочинений он рассчитывал буквально с математической скрупулезностью. “У меня бывает иногда целое вычисление при сочинении, вычисление формы”, – с гордостью говорил он. Страницы его черновиков исписаны планами, схемами и цифрами. В его творчестве была странная смесь схематизма и высшей интуиции, рассудочности и безумия, оргиастических порывов и тщательного расчета…

Одним из многочисленных парадоксов позднего Скрябина оказывается и сочетание грандиозного оптимизма в видении будущего, некая тотальная мажорность с завораживающей мрачностью многих его сочинений. Девятую сонату называли “Черная месса”, и сам он одобрял это название (музыка сонаты дает к тому достаточно оснований). В последних прелюдиях ор.74 сквозят боль и безнадежность, в них словно видится предчувствие скорой смерти композитора…

Срок контракта истекал 14 апреля 1915 года. В силу странного мистического совпадения это число обозначило точную дату его смерти…

Он умер от случайно возникшего общего заражения крови. На смерть великого композитора откликнулась вся русская и мировая музыкальная общественность. Вяч.Иванов писал:

Осиротела музыка. И с ней
Поэзия, сестра, осиротела.
Потух цветок волшебный у предела
Их смежных царств, и пала ночь темней...

Сегодня наш слух ориентирован совершенно иначе, чем в эпоху Скрябина. Мы уже не “отравлены” его музыкой, как прежде. Тем более наивной и далекой для нас представляется скрябинская музыкальная философия, получившая бурный резонанс после его смерти. Но замечательное творчество Скрябина вовсе не исчезло с нашего горизонта, его музыка продолжает звучать по всему миру. Раньше казалось, что после Софроницкого история исполнения скрябинской фортепианной музыки закончена. Но выяснилось, что это не так. Часто играет скрябинские программы Иван Соколов, причем трактует его совершенно иначе, чем великий Софроницкий. Соколов словно очищает музыку Скрябина от всех темных и мистических наслоений, делая даже ее трагические страницы более светлыми, прозрачными и чистыми. Он говорит, что нужно как бы “наложить на Скрябина крест” и затем его исполнять – то есть попытаться вернуть музыку Скрябина в мир христианской этики. И может быть, в этом и состоит лучший путь к разгадке скрябинской тайны?

У любого великого творчества всегда есть одна отличительная черта: его возможно в каждую последующую эпоху трактовать совершенно иначе, чем прежде. Например, мы слышим Баха сейчас абсолютно не так, как во времена самого Баха, и даже более близких нам по времени Чайковского и Прокофьева трактуем на новый, свойственный нашей эпохе лад. Таков и Скрябин, будущие исполнители которого наверняка откроют в его великих произведениях совершенно новые горизонты, о которых не догадывался сам композитор, когда их сочинял. 


 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.