ИВАН ИВАНОВИЧ ШИШКИН

(25.05.1832–1898)

 

 

Если вам когда-нибудь посчастливилось видеть картины Ивана Ивановича Шишкина в Третьяковской галерее, вы навсегда сохраните в памяти то чувство, которое охватывает вас перед его полотнами. Художник открывает перед вашим взором то глубины лесного бора, то ширину и золото полей. Это Русь, наша Родина. Есть над чем задуматься, глядя на каждую из его картин. Как и природа, с которой они списаны, они возводят душу к небесам, к Богу. Они говорят почти то же, что и молитвы наши.

Враги Христовой веры долгие годы обращались с искусством такого рода не лучше, чем с лесом. Они искажали лицо Руси православной, им ненавистны были и картины, напоминающие о нем. Ведь и с литературой, и с музыкой происходило то же. Все, что возвышало душу к небесам, вело к Богу, – все было враждебно им. Особенно Церковь. В то время, когда творил художник Шишкин, интеллигенция отходила от Церкви, погружалась в материальный мир, все более подчиняясь вкусам Запада.

Однако русская культура имела столь прочные опоры, что свалить, затоптать ее было не так-то просто – это невозможно вообще. Уже при жизни художника ползла клевета о том, что Шишкин – копиист, бескрылый фиксатор природы, лишенный чувства и поэзии. Духовный смысл созданий Шишкина упорно выводился из сознания зрителя. Ему указывали на технику, на виртуозность письма. Вот, мол, чем богат Шишкин, не более.

Однако в последние годы начала восстанавливаться правда о художнике. Книга Льва Анисова "Шишкин", изданная в известной серии "ЖЗЛ", стала практически первой, в которой использованы документы, лежавшие в архивах на виду, но без востребования. И вот благодаря этой книге многие с удивлением узнали, что это Шишкин был православным христианином, постоянно бывавшим в храме, имевшим доброе общение со священнослужителями, исполнявшим свое ежедневное молитвенное правило. Что он был человеком Божиим. Иначе не стал бы таким художником, каким его знает весь мир. Талант его – именно от Бога.

Родился Иван Иванович Шишкин в 1832 году в городе Елабуге, в северном лесном краю. Отец его был весьма незаурядной личностью. Он был купец, вел жизнь патриархальную, домовитую, но в отличие от прочих представителей этого сословия он был человек не только начитанный, но увлекающийся многими учеными вещами, в том числе археологией, не говоря уже о краеведении. Сочувствуя сыну в его стремлении стать художником, он отпустил его в Москву учиться в Училище живописи, ваяния и зодчества, a потом в Петербург, в Академию художеств.

Четыре года в Москве работал Шишкин под руководством художника Мокрицкого. Членом Совета Училища был А.С. Хомяков. Тот и другой были глубоко верующими людьми. Валентин Перов, учившийся вместе с Шишкиным, записал, например, следующие слова Мокрицкого: "Кто хочет быть истинным, то есть великим, художником, тот должен последовать Христу – взять крест и нести его, отречься от благ мирских и любить искусство". Вот что такое великий художник! Отсюда понятно, что не тщеславие продиктовало Шишкину ответ на вопрос репортера газеты: "Кем бы я хотел быть? Действительно великим художником".

Поступив в Академию художеств, Шишкин пишет родителям – не о классах рисования, не о профессорах, а вот о чем: "Пасха в Петербурге, сколько я могу думать, не будет так великолепна, как в Москве, что очень жаль. Разумеется, нужно более своего, духовного торжества, но все как-то внешнее торжество и величание более вливает чувств в душу, например, в Москве минута, когда сотни тысяч народу в Кремле ждут первого удара колокола, но какого колокола! Громадного, как сама Москва. Он потрясает всю вашу душу одним звуком и, кажется, высказывает всю важность события. И с этим первым звуком разольется тысяча звуков, и ваша душа трепещет от восторга и радости. Нет! В Петербурге не бывать того. Здесь в этот праздник и насмотришься одних только мундиров да лент и прочее, и прочее".

Учеба, новый город, новые друзья… Но не все у начинающего художника складывается гладко, и в такие дни Иван пишет родителям: "Но на что же Бог? Он меня поставил. Он указал мне этот путь, на котором я теперь, Он же меня и ведет по нему и как Бог неожиданно приведет к цели моей. Твердая надежда на Бога утешает в таких случаях, и невольно сбрасывается с меня оболочка темных мыслей".

Через год академическое начальство послало группу учеников для работы на натуре в Спасо-Преображенский мужской монастырь на острове Валаам. Валаам был традиционным местом для подобного рода командировок, здесь побывали многие художники. Игумен Дамаскин принимал академистов благожелательно. Сам иногда сопровождал их в поисках лучших точек для этюдной работы – и пешком, и на лодке по глубоко вдающимся в скалы, заросшим лесом заливам. Художники из толстых веток делали сами себе мольберты. Часто, в конце дня возвращаясь в гостиницу, оставляли этюдники с красками где-нибудь под прикрытием скал. На Валааме не было посторонних.

Природа Валаама не могла не поразить впервые видящего ее: среди безбрежного Ладожского озера – скалы и заливы архипелага островов, на которых среди зелени леса белеют колокольни и монастырские здания.

Шишкин бывал на службах и при всяком случае не упускал возможности побеседовать с монахами. Они же, когда их посылали в Петербург по делам монастыря, непременно навещали художника на квартире, нанимавшейся им на одной из линий Васильевского острова. Как было не полюбить Валаама православной душе? Там на каждом шагу – напоминание о Боге. Среди живописных рощ, на обрывистых берегах – то тихий скит, то Поклонный крест, в молитвенной тишине – звуки колокола... Здесь не всегда тепло и летом. Часто хмурится небо, дует северный ветер, бушует Ладога, но монахи с Божией помощью взращивают здесь сады, сеют хлеб, возделывают огороды, разводят пчел. Господь благословляет их труды. Благословляет и землю. Апостол Павел говорит: Земля, пившая многократно сходящий на нее дождь и произращая злак, полезный тем, для которых и возделывается, получает благословение от Бога (Евр. 6. 7).

Именно на Валааме началось для Шишкина художническое постижение Святой Руси. Здесь учился он видеть жизнь природы и в огромности целого, и в самой мелкой частности. Его будущие картины отразят с великим мастерством его любовное внимание к каждой черточке родного пейзажа. До Шишкина в России были пейзажисты, поклонявшиеся, словно божеству, природе как таковой, ее красоте, не восходя при этом умом к Творцу, Который все это создал. Святитель Иоанн Златоуст в "Беседах на книгу Бытия" писал: "Безумие, увлекаясь красотою тварей, останавливаться на них и не поднимать умственного взора к Творцу... Когда видишь землю украшенною цветами, покрытою всюду растениями, подобно разноцветной одежде, не приписывай этих произведений земли ее силе, ни содействию солнца или луны, но благоговейно подумай, что еще прежде создания их Бог сказал только: Да произрастит земля былие травное – и тотчас украсилось все лицо земли".

В "Добротолюбии" читаем: "К праведному Антонию приступил один из тогдашних мудрецов и сказал: "Как сносишь ты, отче, такую жизнь, лишенный утешения, какое доставляют книги?" Тот отвечал: "Книга моя, господин философ, есть эта сотворенная природа. Она всегда со мною, и когда хочу, могу читать в ней словеса Божии". Это Антоний Великий, живший в IV веке. А вот почти современник Шишкина, святитель Игнатий (Брянчанинов), который в 1843 году писал о том, как некогда сидел он и смотрел на сад. "Внезапно упала завеса с очей души моей: пред ними открылась Книга Природы, – писал он. – Это Книга, данная для чтения первозданному Адаму, Книга, содержащая в себе слова Духа, подобно Божественному Писанию".

Эту-то Книгу всю свою жизнь и читал со вниманием Шишкин, ведь природа – это икона Бога; природа – Церковь Христова. Художник, у которого в чистом его сердце сотворил обитель Себе Господь, что бы ни изображал из видимого – всегда свидетельствует о вечном Боге, о Спасителе, Творце, Человеколюбце.

Шишкин начал с Валаама, всеми уступами скал устремленного к небу. Он приезжал сюда летом 1859 года, а затем 1860-го. В сентябре этого года он окончил Академию, получив большую золотую медаль за картину "Вид на острове Валааме. Местность Кукко". Это давало ему право на шестилетнюю пенсионерскую поездку в Европу, как ныне говорят "на стажировку", – в Германию, Италию. Шишкину очень не хотелось ехать за границу, он просился в Крым, но пришлось ехать все же в Германию и Швейцарию. В Италию ехать он не пожелал. Шесть лет сократил вдвое и вернулся домой в июне 1865 года. За привезенную оттуда картину "Вид в окрестностях Дюссельдорфа" получил звание академика. Он становится признанным мастером, у него появляются ученики. С этого времени Шишкин полностью отдается изображению родной природы. В 1867 году он пишет первую свою "лесную" картину "Рубка леса''. Летом этого года – он на любимом Валааме. Здесь закончил он картину "Полдень. В окрестностях Москвы. Если "Рубка леса" открыла основную линию творчества Шишкина – изображение святорусских лесов, то "Полдень..." – столь же характерных для России полевых просторов (позднее явятся такие классические шедевры в этом плане, как "Рожь" и "Среди долины ровныя...").

В «Полдне» прозвучала тема, охватившая не только творчество Шишкина, но и значительную часть русской пейзажной живописи. Тема благодарения, восприятия жизни как блага, имеющая христианский источник. Две трети верхней части картины занимает небо, в котором клубятся пронизанные светом солнца облака, только что пролившие дождь на поспевающую золотую ниву, на дорогу, по которой навстречу зрителю идет группа крестьян, на село, виднеющееся вдали, – там сады, колокольня храма, блестящий изгиб реки, потом еще дали и леса... А на первом плане – любовно выписанные цветы. На этой картине возникает тема будущего полотна "Рожь" – то же золото благодатно уродившегося хлеба, рассеченное проселочной дорогой. Этот лирический пейзаж знаменует появление в русской живописной школе зачинателя национального пейзажа.

На одном из эскизов к задуманной картине "Рожь'' Шишкин записал: "Раздолье, простор, угодье. Рожь... Благодать. Русское богатство". Благодать – вот ключевое слово к характеристике этой картины. Ее ритмическая организация звучит симфонией: торжественные упругие стволы сосен рисовались античной колоннадой, налитое поле – символом благополучия, а вся панорама в целом – Божиим даром, ниспосланным русскому народу за его терпение и труд.

А между тем Господь вел художника дорогой трудных испытаний. В 1872 году умер его отец. В 1873-м – его близкий друг, двадцатитрехлетний автор "Мокрого луга", гениальный Федор Васильев. В 1874-м умерли маленький сын художника Владимир и потом его жена Евгения. В 1875-м – скончался сын Константин. В 1881 году – кончина второй жены Шишкина – способной художницы, с которой прожил он около года. Семейной жизнью прожил Шишкин всего около шести лет. В третий раз не женился и, хотя росли у него две дочери, он жил, в общем, отшельником, кочуя из одного края России в другой, живя в деревнях, все дни проводя среди природы. С ним были альбом и этюдник, а также топор. Художник был высок ростом, крепко сложен, характер имел решительный. Говорили, что встреча с медведем для него пустяк и опасна скорее для медведя. Иван Крамской в 1873 году изобразил Шишкина в рост, в летний день – он стоит с этюдником на плече, опираясь на длинную палку. На нем болотные сапоги. Он внимательно, немного прищурясь, что-то рассматривает вдали. Простая холщовая куртка, загорелое лицо... Он – у себя дома среди природы.

Его изобразительное изъяснение – прямое и непосредственное – нельзя считать лишенным своей философии, своего волнения и восторга, своей подпочвы… Отношение Шишкина к дереву не только не ограничено прагматизмом, то есть пропущено только через ощущение практической пользы, но еще опоэтизировано как жизнь величайшего Божиего дара, коим является природа... Его творчество демонстрирует уравновешенность духа, некую нравственную устойчивость без тени внутреннего разлада, метаний или уныния. В драматичных по смыслу произведениях ощущается мощь образов, отсутствие банальностей и мелочности мысли.

Адриан Прахов писал о Шишкине в 1873 году: "Он как истый сын дебрей Русского Севера влюблен в эту непроходимую суровую глушь, в эти сосны и ели, тянущиеся до небес, в глухие дикие залежи исполинских дерев, поверженных страшными стихийными бурями; он влюблен во все своеобразие каждого дерева, каждого куста, каждой травки, и, как любимый сын, дорожащий каждою морщиною на лице матери, он с сыновней преданностью, со всей суровостью глубокой искренней любви передает в этой дорогой ему стихии лесов все до последней мелочи, – с уменьем истинно классическим".

Шишкин весьма редко высказывался сам. Но вот его убеждение: "Настает царство посредственности. А ведь происходит такое, на мой взгляд, по одной причине – отходит человек от Церкви и забывает идею, идеалы нации". Шишкин верил, что, "придет время, когда вся русская природа, живая и одухотворенная, взглянет с холстов русских художников". Надо сказать, что первым в ряду таких художников стоит имя самого Шишкина.

Остановимся лишь на некоторых его произведениях. Полотно "Лесные дали" – это не только "величественный образ родной земли", но и молитвенная песнь Богу. В то время еще не ушли из глухих северных лесов многочисленные православные отшельники, да и много было монастырей и скитов среди этого хвойного моря, на таящихся в дебрях озерах и речках. После гонений от правительства на православные монастыри (именно на православные, а не на раскольничьи) в XVIII веке от Петра I до Екатерины II, после их почти повсеместного запустения и закрытия, монахи не сдались, ушли в леса. И хотя полиция пыталась искать их там, но это мало удавалось. Надо знать, каковы эти леса тогда были. Тысячи отшельников многие годы подвизались в бедных хижинах, питаясь до крайности скудно, но имея учеников и не оставляя ни на минуту молитвенного делания. При Павле I, который был истинно православным государем и начал с того, что вернул монастырям все их достояние, лесные аскеты начали выходить, но это длилось весьма долго, до середины XIX века и даже долее, потому что многим мило было безвестное и скудное это житье в глухомани ради Господа. Смотришь на картину Шишкина – и та синеватая дымка, которая там поднимается с хвойного моря в светлое небо, кажется образом молитв, стремящихся к Богу.

В последний год своей жизни Шишкин создал замечательную картину "Корабельная роща". Какой мощью и красотой веет от нее! На переднем плане струится ручей в обрывистых берегах, теснится молодая сосновая, поросль, а далее – стволы стройных сосен, освещенные солнцем, пробивающимся сквозь густые кроны. Пятна солнца на траве, тьма в глубине – и все это смолистое царство дышит могучей грудью, как спящий богатырь. Вот так изображал Шишкин Святую Русь – такой она была, такой она и остается, ведь Православие живо и поныне. А наша земля – хранительница веры Христовой.

Умер великий художник в то время, как, приготовив большой холст, начал чертить по грунту рисунок новой картины. Ему было 66 лет. Кончина его была неожиданна и многих изумила – трудно было, глядя на мощную фигуру живописца, представить себе, что может скосить его смерть. Однако Господь призвал его к иной жизни, вечной. Земное свое дело он исполнил и таланта своего не закопал в землю. Данное Богом – неустанно умножал.

С тех пор не один десяток лет русская душа чувствует себя дома – в пейзажах Шишкина. В них все возводит ее к Богу, укрепляет в теплой искренней молитве, обещает радость вечного спасения.

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.