СТЕПАН ПЕТРОВИЧ ШЕВЫРЕВ

(18(30).10.1806–1864)

 

 

Степан Петрович Шевырев был историком русской словесности, критиком и поэтом. Историки культуры долгое время табуировали шевыревское наследие, превратив одного из выдающихся русских филологов, медиевистов, историософов книжной культуры в некое "реакционное" чудище, "религиозного мракобеса". О нем писали как о противнике и гонителе Белинского и Герцена, называли «кликушей», низкопоклонником и педантом... Но опыт показывает, что как начнут обвинять человека в консерватизме да реакционности, то воспринимать это надо скорее как похвалу, ибо бездумное стремление к непременной новизне во что бы то ни стало, которое Достоевский называл «рабством у передовых идеек», есть свойство незрелости ума, если вовсе не отсутствие такового.

О Шевырёве похвально отзывались Жуковский, Гоголь, Вяземский и пренебречь такими именами мы не вправе.

Пушкин признал в Шевыреве "писателя с истинным талантом, критика, заслужившего доверенность просвещенных читателей". Он ходатайствовал о поступлении Шевырева на службу в Московский университет и присвоении ему звания профессора.

В кратчайшие сроки Шевырев, отличающийся необычайной творческой энергией, создает свою знаменитую (и совершенно забытую ныне!) дилогию – "История поэзии" и "Теория поэзии".

В высших произведениях национальной поэзии Шевырев видит таинство явления религиозного духа нации. "Поэт народный" для него свободен от "обветшалых правил" морализирования, от "маскарада нашего света".

Примером подлинной духовности, по его убеждению, может служить русская философия, неразрывно связанная с православием. Становление любой национальной философской культуры, считал Шевырев, происходит на основе развития культуры словесной. Это в полной мере относится и к процессу формирования русской философской традиции: «История словесности может … подать руку помощи русской философии и подготовить решение многих задач, предстоящих сей последней» (История русской словесности, ч. 1. СПб, 1887).

Шевырев вел неустанную борьбу с Герценом как с одним из наиболее ярких и заметных представителей "натуральной школы" – неприемлемого для него направления в современной литературе. Главным пунктом полемических выпадов Шевырева стала герценовская теория "этического индивидуализма", критику которой он построил на упорном отождествлении философских суждений Герцена с абстрактно-отвлеченными идеями, механически перенесенными на русскую почву извне. Но Шевырев пошел в своей критике идеологии западничества значительно дальше, предъявив враждебному лагерю открытый упрек не просто в чуждости народной жизни, но и в прямой противопоставленности своему народу, разрыве с основами духовного бытия нации.

По Шевыреву, язык является не просто материалом художественной литературы, но в первую очередь отражением национальной самобытности, свидетельством самостоятельности духовной жизни народа, поэтому любое искажение языка воспринималось как покушение на культурную, а в конечном счете и политическую независимость России.

В этом смысле весьма примечателен один печальный факт из биографии Степана Петровича, который положил неожиданный конец служебной деятельности Шевырева.

В 1857 г. на заседании совета московского художественного общества Шевырев затеял жестокую ссору с графом Бобринским. Протест последнего против некоторых русских порядков Шевырев принял за попытку опозорить и унизить Россию и счел нужным вступиться за родину. После обмена ругательств произошла свалка: граф Бобринский смял Шевырева и даже повредил ему ребро. По Высочайшему повелению, Шевырев был уволен от должности профессора. Первоначально ему было предписано выехать в Ярославль, и только ввиду его болезни он был оставлен в Москве для излечения. Эта катастрофа надломила Шевырева. Он занимался еще историей словесности, но уже не так как прежде. В 1860 г. он выехал за границу и уже не возвращался в Россию.

Вину же за искажение национального языка Шевырев возлагал на гипертрофированное развитие личностного начала, приводящее к отколу эгоистической, гордой своей интеллектуальной мощью личности от коренной массы народа. При этом Герцен, как автор романа "Кто виноват?", посвященного как раз проблеме самосознания личности, являлся для Шевырева типичным выразителем этого западнического, якобы чуждого русской жизни, личностного начала.

Пытаясь через осмеяние речевых несообразностей виднейшего представителя натуральной школы окончательно дискредитировать в глазах читателя само существо идейной программы западничества, Шевырев составил целый "Словарь солецизмов, варваризмов и всяких измов современной русской литературы", включив в него 217 выражений из герценовских произведений.

Противопоставляя западничеству ценности религиозного мироотношения, Шевырев призывал к разрешению социальных противоречий в духе христианского смирения и внутреннего самосовершенствования, а не на путях общественной борьбы. Одновременно некоторое положительное значение западничества Шевырев усматривал в том, что оформление этой группы послужило стимулом к объединению всех здоровых сил, противостоящих крайностям западных социальных доктрин. Следствием поляризации общества должен был стать, согласно концепции Шевырева, интенсивный обмен идеями, который мог бы в итоге привести к выработке более глубокого и верного взгляда на пути дальнейшего развития России, свободного от крайностей обеих партий, прозападной и исключительно русской.

Однако лидерство в выработке стратегии общественного развития России должно принадлежать именно "русской" партии как выразительнице коренных основ национальной жизни: "Западные явления должны непременно быть передуманы и переработаны нами согласно с собственными нашими началами. Наша задача отделить в них общее от частного, воспринять первое в народный сок и развить органически от своего корня". По сути, Шевырев призывал западнический лагерь к добровольной капитуляции.

Конечно, не следует полагать, что в наследии Шевырёва всё для нас должно быть приемлемо без оговорки. Но оставим в стороне его взгляды и уделим краткое внимание его поэтическим опытам, хотя поэзия и не была для него главным делом жизни: он более прославил своё имя как историк отечественной словесности, при том, что круг его интересов был значительно шире.

В стихах Шевырёва можно без труда заметить — и в том их своеобразие — парадоксальное сочетание непреодолённого романтизма с тяготением к архаичности формы, языковой материи. Ясно ощутима его склонность к библейскому слогу, что, несомненно, созвучно внутреннему консерватизму поэта.

Поэтическому мировосприятию Шевырёва явно присуща символизация явлений природы, наполнение их духовным смыслом и одновременно стремлением точнее разгадать этот смысл.

Гром грянул! Внемлешь ли глаголу

Природы гневной — сын земли?

Се! духи и горе и долу

Её вещанья разнесли!

Она язык свой отрешает,

Громами тесный полнит слух

И человека вопрошает:

Не спит ли в нём бессмертный дух?

Мой дух — не спи! — на зов природы

Ответ торжественный воспой,

Что ты, небесный страх свободы,

Не дремлешь, праздный и немой.

И с благозвучными громами

Земные песни огласи

И вместе с горними духами

Её глаголы разнеси.

…………………

Мой дух! Там Он следит за тучей!

Завесу неба раздери

И прямо с верою могучей

К престолу славы воспари.

И, в огневую багряницу

Облекшись, ангелом сияй,

И громоносную десницу

У Милосердного лобзай.

Эти строки по образному восприятию Творца напоминают оду «Бог» Батюшкова, но лишь отчасти. Богочувствие поэта здесь можно назвать не языческим, но скорее апокалиптическим, то есть возводящим наше видение к символике «Откровения».

Соединение романтического и молитвенного настроя привлекает внимание в другом раннем стихотворении Шевырёва (в тот момент двадцатилетнего поэта):

О, не знаю, что меня стесняет,

Что мой дух и давит и терзает,

Словно я от казни иль от грома

Рвусь, бегу из отческого дома?

Чем виновен, чем пред Богом грешен

И за что страдаю безутешен?

Божий Сын! Ужель Твоя отрада

Не смирит бунтующего ада,

Не пошлет святого откровенья

Разогнать души моей сомненья,

Не внушит безумцу мысли здравой

И стези мне не укажет правой?

О, спаси меня, Любовь и Сила!

Иль вели земле, чтоб поглотила,

А не то я — жертва чуждой власти:

Увлекут меня слепые страсти,

И, Твоей лишённый благодати.

Убегу из отческих объятий.

Стихотворение можно назвать поэтической вариацией на тему притчи о блудном сыне (Лк. 15,11-32). Священное Писание становится, как видим, не предметом для поэтического переложения, а источником создания поэтических аналогий или подражаний.

В этом отношении интереснейшим образцом духовной лирики Шевырёва является ода «Мудрость», написанная библейским слогом. В завершающей строфе оды особенно ощутимо стремление подражать торжественному псалмопению:

Но в каждом стоне бытия

Духовным слухом слышал я

Великолепный гимн любови

Во славу Бога и Отца,

И прерывалося стенанье,

И Всесотворшего Творца

Хвалило всякое дыханье,

И выше, выше я парил,

За грани вечные светил,

В чертог духов и Божьей славы,

И слышал их, и видел трон,

Где восседит незримый Он,

И сотряслись мои составы

И зазвучали, как тимпан:

Мне долу вторил океан,

Горе мне вторили перуны:

Мои все жилы были струны,

Я сам — хваления орган.

1828

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.