МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ ПРИШВИН

(23.01 (4.02)1873-1954)

 

Михаил Михайлович Пришвин представляется весьма многим как почти детский писатель, повествующий о мире природы с любовью и вниманием. Так пыталась осмыслить его и критика сталинских времён. Это неверно, но для писателя - не без пользы: если бы стали докапываться до основ его мировидения, литературная жизнь Пришвина оказалась бы намного сложнее.

Ещё до создания в 1934 году союза писателей он был атакован за свои воззрения как чуждые партийной идеологии, затем всё как будто улеглось, но в те времена никто не был застрахован от новых нападок.

С ранних лет Пришвин слишком пристально вглядывался в староверческую жизнь. Сказалось одно семейное обстоятельство: мать писателя происходила из старообрядческой семьи, но перешла в Православие. Родовые же основы не могли не волновать воображения человека незаурядно чуткого от природы.

Он ездит по Северу, в 1907 году рассказывая об этом в книге очерков "В краю непуганых птиц" - первом своём значительном создании, затем продолжает ту же тему, превращая этнографические очерки в своего рода сказку (так легче высказать мечту о счастье) - в книге "За волшебным колобком". Мечта же накладывается на осознание печальной судьбы староверческого народа.

Где староверы, там недалеко и сектанты, а их мистика в предреволюционные годы, когда Пришвин входил в русскую культуру, слишком волновала религиозно-философское беспокойство либеральной интеллигенции. Пришвин вошёл в общение с Мережковским, Гиппиус, Розановым, Блоком, Вяч. Ивановым, посещал их собрания, а одновременно с любопытством изучал "народную веру", путешествовал по северу, посетил озеро Светлояр, где нашёл весьма пёстрое паломническое общество, из кого только не составленное. Об этом написал он своеобразную повесть "У стен града невидимого" . И сделал важный для себя вывод: религиозный настрой столичных интеллигентов мало чем отличен от сектантского. Вначале он воспринимал это положительно: сектанты были для него некоторое время выразителями народных исканий правды, стало быть, и интеллигенты через подобную общность к народу близкими становятся. Он сопоставляет Зинаиду Гиппиус с "хлыстовской богородицей" и находит между ними много общего. Это было и забавно, и поучительно.

Позднее он стал относиться к этому иначе, многое переосмыслил. Вообще Пришвин в отношении к "сытейшим" интеллигентам (это характеристика Чехова) повёл себя как подлинно русский человек: его оттолкнуло несовпадение внешней серьёзности и высоты религиозных исканий этих людей с самим образом их жизни. Время спустя он отзывался о них весьма иронически. Для нас же существенным является ещё одно свидетельство очевидца: религиозно-философские искания "серебряною века" несут в себе несомненный сектантский дух.

К Православию в этот период он выказывал отношение негативное: "Никогда я не думал, какую бездну тьмы вносит православие", - утверждал он в одном из писем 1908 года. И тогда же сделал примечательное признание: "Первый раз в жизни прочёл Евангелие, Павла, немного Библию. Понял, но не принял. И как принять! Мне кажется, что на Светлом озере по людям я как по страницам прочёл всю историю христианства". Парадоксальный всё же вывод: сектантско-староверческий хаос у стен невидимого Китежа для него глубже раскрывает христианство, чем Священное Писание.

По  наблюдению Эткинда, пристально изучившего отношение Пришвина к сектантству, писатель увидел в хлыстовстве "страшного двойника" Православия: "Не узнать, где начинается хлыстовство и где кончается православие".

Эткинд пришёл к выводу: "Главное отличие хлыста от православного, по Пришвину, связано с пониманием Христа: для православного Христос уже воплотился, для хлыста это воплощение зависит от человека". В данном случае важно не прояснение хлыстовского "учения", но обнаружение сектантских истоков непреодолённого антропоцентризма в мировоззрении Пришвина.

В жизни Пришвина был период (правда, недолгий) увлечения марксизмом, так что и о нем он судил не понаслышке. Так вот, он делает вывод о том, что революционное движение - также сектантское по корням и сути своей. А если так, то вот ещё одно свидетельство, среди многих прочих, внутреннего родства либеральной интеллигенции и радикальной революционной бесовщины, прежде всего большевистской. Среди сектантов и иные большевики обретались, а сам Ленин видел в сектантах возможных союзников, обладавших некоторым полезным опытом тоталитарной организации. "Аналогия между хлыстовством и большевизмом, - утверждает Эткинд, - оказывается центральной темой размышлений Пришвина в годы революции. Это не только поэтическая метафора, но продуманная историософская парадигма. Большевистский проект столь же радикален, как хлыстовский. Оба они направлены на уничтожение семьи, частной собственности и государства, - и ещё истории...".

Пришвин даже замыслил повесть "Начало века", главной идеей которой было - "показать хлыстовскую секту не чем иным, как выражением скрытой мистической сущности марксизма". Замысел не был осуществлён, иначе позднее писатель не избегнул бы страшной участи.

Расставшись с некоторыми заблуждениями, Пришвин не мог не искать опоры для себя в чём-то более надёжном и истинном. Ещё и в пору интереса к "народной вере" Пришвин слишком пристален был к природе, в самих сектантах он ощущал некую натуральную стихию. Теперь природа всё более осмыслялась им как бытийственное начало всеобщего космического единства, в которое включён и человек. Природа вообще начала осмысляться Пришвиным как "зеркало человека". Эти мотивы характерны для одного из самых значительных произведений Пришвина, повести-поэмы "Жень-шень" (1933). Не нужно торопиться с определением такого мирочувствия Пришвина как пантеистического - оно шире, хотя и не лишено признаков пантеизма.

Конечно, природа была для него и прибежищем, где можно было укрыться от того, что привнесли в жизнь сектанты-большевики. В дневниковых записях писателя 1935 года есть такая строчка: «Мнится мне моя работа в лесу, как современное отшельничество, спасение своей личности». Однако "бегство в природу" хотя и не может быть исключено из мировоззрения и творчества писателя, но и не исчерпывает их. Пришвин - своего рода "натурфилософ".

Петроченков, американский исследователь русского происхождения, пишет об этой особенности творчества Пришвина:

"... В себе самом он более всего ценил незамутнённый, полный восхищения взгляд, прозревающий цельность. Переживание этой цельности, или, как часто пишет Пришвин, целого, олицетворяется в его понимании с переживанием природы и себя как части её. Переживание это непосредственно и религиозно, и совсем не случайно закрепляется оно в категориях милых и привычных русскому сердцу - категориях православной церковности. В своих дневниках Пришвин литургизует восприятие природы".

Литургическое восприятие природы, по мысли исследователя, проявилось у Пришвина в связи с его "глубоким проникновением в законы цикличности", наблюдаемые им в природе. Это может быть признано правомерным лишь при одном условии: при глубокой вере в Бога-Творца. Однако веру в Бога Пришвин сознаёт как нечто вторичное по отношению к вере в человека. Среди дневниковых записей есть и такая:

"Да, это очень верно, что я держусь верой в людей и что в Бога начинают, должно быть, no-настоящему верить, когда теряют последнее зерно веры в человека".

Его называют "одним из создателей современного планетарного мироощущения - представителем русского космизма, чьи идеи перекликаются с сочинениями Н.Фёдорова, В. Вернадского, А. Ухтомского, А. Лосева".

Отчасти он вышел здесь на проблемы, которые ныне называются экологическими, но мысль его пыталась проникнуть глубже. Петроченков пишет об этом: "В представлении Пришвина любые процессы, нарушающие сбалансированное бытие вселенной, как бы малы и незначительны на первый взгляд они ни были, неизбежно отзываются на всём существе жизни, на всём разнообразии её неповторяющихся форм. Нарушается не только гармония, но и сам творческий дух теряет свою одухотворяющую силу. "Спасать мир надо не гордостью человека своим сознанием перед миром низших существ, а согласованием творчества своего сознания с творчеством бытия в единый мировой творческий акт", - отмечает он".

Пришвин размышляет о "планетарном дыхании", которое охватывает пространство и время во всеобщем бытии. И опять: такое рассуждение можно принять к осмыслению лишь при сопряжении его с верою не в космос, как некий "дышащий" организм, но - в Творца-Вседержителя этого космоса.

Все прежние искания Пришвина "крутились" вокруг вопросов веры. А если ставится вопрос о вере, то тем самым ставится и вопрос о Боге.

Вот примечательная запись в Дневнике Пришвина:

"...Согласованности с целым в человеке отвечает только религия, ... весь смысл возникновения Бога у человека и религии состоит в необходимости согласия с миром, которым обладает непосредственно вся тварь. Вот к этому бы жизнь свою привести и, оставив это за собою, перейти к единству. И если умереть в сознании единства, преодолевающего жизнь, то это и будет достижением бессмертия".

Значит: Бог есть то, что завершает идею всеединства бытия в космическом масштабе. Ведь если имеется единство, то нужно начало (или сила), такое единство определяющее. Это начало и есть Бог. Идея Бога вытекает из потребности поддерживать идею единства. Бог "возникает" у человека из "необходимости согласия с миром". То есть: в таком антропоцентричном миропонимании Бог становится чем-то вторичным, рационально необходимым, но не является, что отсюда вытекает, ни Творцом, ни Личностью-Вседержителем, а представляет Собою как бы некую сущность, мыслящую и мыслью обеспечивающую единство бытия. Сведение понятия Бога к понятию космического разума, как это делает Пришвин, ни к чему иному, кажется, привести не может.

По сути, Пришвин весьма недалёк от Толстого в своём миросозерцании, его религия представляется в некоторых моментах близкой тому, что мы видим и у Толстого. Недаром толстовская вера в "естественные" гармоничные законы бытия была присуща, хотя бы отчасти, и Пришвину на этой вере он основывал свой жизненный оптимизм.

В размышлениях Пришвина вся история оказывается крестным путем человечества к достижению бессмертия: «Вот она, Голгофа, перед глазами нашими, и человек, спотыкаясь, несет свой крест, не забывая ни на мгновение мысль свою о бессмертии». Пришвин близок к установкам активного христианства, как его понимал Федоров. Речь идет о воплощении воскрешения, бессмертия, нового преображенного порядка бытия самим человечеством, которое осознает себя орудием осуществления воли Божией. И тогда Царствие Небесное воплотится в процессе длительной исторической работы здесь на Земле и во Вселенной. В книге «Мы с тобой», составленной по дневнику Михаила Михайловича 1940 г., читаем: «Я сегодня нашел в себе мысль о том, что революционеры наши и церковники ограничены одной и той же чертой, разделяющей мир на небесный (там, на небе и на мир земной (здесь, на земле). То же самое «царство» одни видят по ту сторону, другие по другую той же самой черты, проходящей через их собственную душу и ее ограничивающей… На самом деле черты такой между земным и небесным миром вовсе не существует». Именно активное христианство и пытается проектировать реальный мост между означенными двумя мирами, посюсторонним и потусторонним, от земли к небу.

Пришвину последнего периода жизни приписывают православное миросозерцание. Но мировоззренческая близость Вернадскому и Фёдорову с православностью несовместна. Вопрос ещё требует дальнейшего изучения.

Важно отметить, что совпадение некоторых внешних признаков между двумя системами ещё не делает эти системы тождественными. Необходимо сопоставить основополагающие идеи миросозерцания писателя и догматы православного вероучения. Можно, конечно, допустить условно понимание Бога как космического Разума, но это будет лишь одним из свойств Бога, но не всеобъемлющей Его сущностью. В дневниковой записи 13 июня 1952 года писатель выразил одно из коренных своих убеждений последних лет жизни: "Быть русским, любить Россию - это духовное состояние". Но что сам Пришвин понимал под этим: быть русским? По Достоевскому ли: быть русским значит быть православным? Или принадлежать к некоему природному единству? Биографы отмечают малоцерковность Пришвина. Осмысление же русского начала вне Церкви и Православия неизбежно ведёт к тёмной духовности.

Творчество и мировоззрение Пришвина могут быть истинно освоены только после тщательного осмысления его Дневников, которые пока даже не изданы полностью. Поэтому многое из того, что говорится сегодня о Пришвине, остаётся в значительной мере на уровне вопросов и предположений.

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.