НИКОЛАЙ ПЛАТОНОВИЧ ОГАРЕВ

 

(6.12.1813 -1877)

 

 

О личности Николая Платоновича Огарева невозможно говорить вне контекста его дружбы с Герценом - восторженной в молодости, многотрудной и драматичной в зрелые годы.

Тесная дружба Н.П. Огарева и А.И. Герцена началась еще в конце 1820-х гг. В начале 1830-х, в пору обучения в Московском университете, они знакомятся с Николаем Сатиным и Николаем Кетчером, а в середине 1830-х Герцен обручается со своей кузиной Натальей Захарьиной. Основой мировоззрения их дружеского круга в этот период становится искренняя, глубокая вера в себя и друг в друга, в святость соединяющих дружеских уз, в нравственную чистоту каждого, в Провидение, которое руководит их судьбой. Дружба, нравственность и религиозность были для них неразделимы. В 1839 г. к кружку присоединяются новые друзья — в их числе Василий Боткин, а также Тимофей и Елизавета Грановские. Они приносят с собой новые веяния; старые дружеские узы проверяются на прочность, и троичная система идеалов, выработанная кружком, разрушается.

Религиозный кризис, охвативший кружок Герцена в начале 1840-х гг., часто трактовался как следствие знакомства с трудами западных мыслителей того времени. Однако думается, что религия, нравственность и дружба столь прочно переплелись в их первоначальной системе ценностей, что любая попытка изменить или заменить одну из этих составляющих неизбежно оборачивалась разрушением остальных.

В 1830-е гг. Огарев считал себя поэтом. В определенном смысле так оно и было. Поэзия была для него не просто занятием, а особым строем души. Для образа поэта, который сложился в сознании кружка, идея призвания была, возможно, еще важнее, чем сами занятия поэтическим творчеством.

Восторг поэта проистекал из веры в лучшее будущее, а не достигался спонтанно, в сознании, что поэт уже живет в идеальном мире. Напротив, поэтический строй души культивировался наперекор злу, которое отождествлялось с обыденным, реальным миром.

 

Дол туманен, воздух сыр,

Туча небо кроет,

Грустно смотрит тусклый мир,

Грустно ветер воет.

Не страшися, путник мой,

На земле все битва;

Но в тебе живет покой,

Сила да молитва! («Путник»)

 

Молодые Огарев и Герцен видят корень социальных зол прежде всего в нравственной испорченности своего же сословия, дворян. Уже в самых ранних письмах они презрительно отзываются о своих современниках. В 1834 г. Огарев, Герцен и ряд их друзей были арестованы и приговорены к нескольким годам ссылки после того, как нескольких из них застали за пением антимонархических песен. В период ссылки враждебность кружка к порочному дворянству лишь возрастает. Огарев и Герцен не только презирали “толпу”, но и страшились ее. Испорченность большинства, считали они, может быть заразной. Чрезмерно близкий контакт с большинством, слишком тесные соприкосновения со злом, воплощенным в обыденной жизни, могут притупить в человеке способность воспринимать добро, истину и красоту.

 

Есть в жизни смутные, тяжелые мгновенья,

Когда душа полна тревожных дум,

И ноша трудная томящего сомненья

Свинцом ложится на печальный ум;

И будущность несется тучей издалека,

Мрачна, страшна, без меры, без конца,

Прошедшее встает со взорами упрека,

Как пред убийцей призрак мертвеца.

Откуда вы, минуты скорбных ощущений,

Пришельцы злобные, зачем с душой

Дружите вы ряды мучительных видений

С их изнурительной тоской?

Но я не дам вам грозной власти над собою,

И бледное отчаянья чело

Я твердо отгоню бестрепетной рукою –

Мне веру провидение дало;

И малодушия ничтожные страданья

Падут пред верой сердца моего,

Священные в душе хранятся упованья,

И этот клад – я сберегу его. («Смутные мгновенья», 1838)

 

Хотя на протяжении 1830-х гг. члены кружка все более увлекались христианством и религией, большинство исследователей считает, что душевное настроение Огарева и его окружения было слишком вольным, чтобы именоваться “православием” или “религией” в собственном смысле этого слова, и что источником их религиозного пыла скорее следует считать их общие воззрения, проникнутые духом романтизма. Вообще говоря, религиозность в какой-либо форме считалась обязательным свойством поэтической личности. Когда летом 1833 г. Герцен в письме к Огареву объявил себя скептиком, Огарев принялся горячо настаивать, что для поэтической личности, какой он считал Герцена, подобная позиция невозможна: “Если ж в тебе нет веры во что-нибудь высшее, то в тебе нет и поэзии. Ты лжешь”. Герцен вскорости отказался от своего скептицизма.

Начиная с 1833 г. возрастает влияние христианства на членов кружка — они принимаются читать Евангелия и жития святых. К 1838 г. они даже начинают положительно относиться к молитвам и посещению церкви. Однако в их религиозных воззрениях сохранялось много былого пантеизма. Это особенно отчетливо видно по произведению Огарева “Символ веры”. Огарев описывает свой путь к вере, на который его толкнуло чувство изолированности от мира, и ставит знак равенства между любовью к Богу и любовью ко вселенной: “ Я любил вселенную, я любил Бога, ибо бог и вселенная суть одно”. В духе немецкого идеализма он именует Бога “абсолютом”, изображая природу и историю человечества как процесс материального саморазвертывания абсолюта и его “идеи”; и описывает, как искал божественное в самом себе. Показательно, что, впервые открыто отказавшись от пантеизма в 1833 г., Огарев вновь делает это спустя 5 лет на сей раз прямо провозглашая себя христианином.

Сближаясь с христианством, Огарев без стеснения приспосабливал его под свои эмоциональные и интеллектуальные нужды и интересы. В период, когда в поле внимания их дружеского круга попадает Евангелие, он также интересуется трудами французских социалистов. Христос представляется ему прежде всего поборником равенства людей, любви и взаимопомощи, а не Сыном Божьим. В период ссылки, ранние христиане были для него символом сохранения единства во враждебном окружении. Меж тем в 1837 г., в стихотворении Огарева “Иисус” Христос предстает наделенным всеми чертами поэта-романтика. Это одиночка, презирающий обыденную жизнь, движимый высокой пророческой идеей:

 

И веры новой образ величавый

Предстал его младенческим очам,

Он презрел мира дольнего забавы,

И предался божественным мечтам;

Но долго он среди уединенья

Еще томился мыслию сомненья.

 

Вполне возможно, что Огарев и Герцен культивировали в себе эти неортодоксальные аспекты веры, чтобы оградиться от традиционного и, на их взгляд, нравственно испорченного большинства верующих-христиан.

Члены кружка начали воспринимать свою дружбу как плод божественного вмешательства. Сама дружба превращается в акт религиозного поклонения. Герцен отзывается о друзьях как о “божествах в храме моего сердца”. Несколькими годами позже, когда Герцен уже начинает признаваться, что разочарован в большинстве своих друзей, он по-прежнему смотрит на свою жену и Огарева как на «идеалы божественной святости».

Для Огарева религиозное значение дружбы усиливалось ее способностью преображать людей. Посредством любви два человека могут слиться в одно, единое существо высшего порядка. Из этой идеи развилась следующая концепция: отдельные личности дополняют друг друга, взаимно уничтожая слабости друг друга своими сильными сторонами, вследствие чего возникает совершенное существо.

Итак, дружба и любовь — от Бога, они — неотъемлемая часть веры. Любовь должна быть безгранична. Она должна всецело овладеть человеком, не оставляя и следа от личного эгоизма. Огарев сформулировал это так: “Любовь людей между собой, это столь прекрасное и столь чистое братство, провозглашенное Иисусом, — есть также отражение общих уз, этой мировой души, обитающей во вселенной, именно в любви Бога заложена любовь людей — эгоизм есть атеизм”. Любовь должна длиться вечно, считал он. Однако в тот период он не предполагал, что эти тезисы когда-нибудь придется проверять на практике.

1839 год ознаменовался большими переменами в жизни Огарева и его друзей. Время ссылки закончилось, и они получают возможность беспрепятственно навещать друг друга, проводят вместе много времени в Москве. Благодаря Бакунину и Белинскому они знакомятся с последним криком моды среди московских интеллектуалов. Это гегельянство и теория “примирения с действительностью”.

Доктрина “примирения” по самой своей сути противоречила мировоззрению, которого придерживались тогда Огарев и его друзья. Поборники примирения с действительностью требовали, чтобы люди принимали окружающий мир как должное, поскольку он является материальным воплощением некоей высшей идеи. Реальность расценивалась не как плод случайных исторических событий, но как отражение развития “всеобъемлющего Духа”. Следовательно, нельзя было отрицать окружающий мир как изначально испорченный. Не следовало и тосковать по “иному” миру, так как никакого другого мира, кроме мира сего, уже объятого Духом, не существует. Сначала Огарев и Герцен просто отрицали теорию примирения. Огарев писал Герцену в ноябре 1839 г.: “Друг! Теперь, душа твоя страдает. Мы маловерны — вот отчего мы страдаем. Пусть говорит Белинский и компания, что жизнь загробная хоть, может быть и есть, но все же фантазия, а не знание. Неправда!”. Однако вскоре Огарев признал теорию примирения правильной.

Разные поборники теории “примирения” понимали ее по-разному, и с течением времени ее смысл сильно менялся. Вначале доктрина “примирения” не воспринималась как антирелигиозная. “Всеобъемлющий Дух” мог выступать как синоним Бога или силы Провидения. Именно в данной интерпретации эту теорию принял Огарев. Но лозунг “действительное разумно” оставлял мало места для тайн религии, и со временем религиозные элементы теории окончательно отошли на задний план. Для Огарева понятие “примирения” все больше упрощалось и вскоре стало означать лишь смирение с собственной судьбой, с жизнью “здесь и сейчас”. Летом 1841 г. Огарев уезжает из России в Германию, где ему попадает в руки только что вышедшая “Сущность христианства” Фейербаха. В этой работе Фейербах утверждает, что “загробный мир” — всего лишь вымысел, отражение надежд и чаяний общества по отношению к нашему, земному миру. Более того, по Фейербаху, судьбу человека предрешает человеческий разум и воля, а не какая бы то ни было неосязаемая направляющая сила. От идеи примирения Николай Огарев откажется только в 1844 г.

То, что Огарев так и не выработал цельного мировоззрения на основе теории примирения и привлекавшего его учения Фейербаха, особенно хорошо видно на примере его отношения к религии. По первом прочтении Фейербаха Огарев заявил, что книга его в значительной мере разрушает христианство. Не прошло и нескольких дней, как он созрел для того, чтобы отринуть свой былой “мистицизм”.

Однако в понимании Огарева отказ от “мистицизма” не означал решительного ухода от религии. Напротив, он стал понимать религию по-новому — как “глубокое уважение к разуму, к любви, словом, ко всему, что люди придали Богу, как атрибуты, не находя в самих себе ничего выcшего”. Хотя это определение может показаться чрезмерно материалистическим, в тот период Огарев еще не был материалистом. О таких понятиях, как Бог и Провидение, он продолжал отзываться положительно:

Готовность принять теорию “примирения” и Фейербаха заставила его противоречить самому себе и поставила перед ним больше вопросов, чем дала ответов:

«Куда деваться с жизнию? Куда убежать от страдания? Где спокойствие? Где блаженство? Там! в том мире! Но в том мире хорошо настолько, насколько создала его наша фантазия. Отвращение от смерти, желание жить индивидуально заставили людей выстроить себе другой мир и на него возложить всю надежду. А существует ли тот мир — не знаю. Знаю только, что в этом мире неловко. Знаю, что ум сомневается, что сердце страдает».

Огарев запутался в неувязках между двумя своими точками зрения — новой и старой; неудивительно, что этот период своей жизни он в целом оценивал негативно. В стихах Огарева начала 1840-х гг. этот период изображен как время потерь и увядания.

С 1839 г. начались первые раздоры в личных взаимоотношениях Огарева, Герцена, Сатина, Кетчера, их жен и новых друзей. Во времена ссылки они воспринимали друг друга на расстоянии как образцы чистоты. Этот образ служил каждому из них источником надежды и моделью для личного самосовершенствования. Внезапное воссоединение кружка вылилось в проверку представлений, которые они составили друг о друге в разлуке, стало испытанием дружеских уз на прочность.

В результате члены кружка стали ставить под сомнение все сферы своей жизни. Не то чтобы сомнения были кружку внове, но теперь они приобрели совсем иной смысл. В предыдущий период деятельности кружка приступ сомнений представлялся его участникам визитом “демона” или духа сомнения. Человек боролся с сомнением и наконец, одержав над ним верх, приходил к еще более крепкой и возвышенной вере. Пример тому можно найти в письме Огарева Герцену, написанном незадолго до смерти отца Огарева. На протяжении одного дня, как описывает Огарев, он, пораженный ухудшением физического состояния отца, поддался чувству “вечного сомнения” в бессмертии души, но затем овладел собой, и его вера вновь окрепла.

Если в 1830-е гг. сомнения были исключением, которое подтверждает правило веры, в начале 1840-х они оказывали обратное действие. Как сформулировал Огарев в своем стихотворении “Разлад”, вопросы без ответов, недоразумения, обиды и раздоры среди друзей стали тучами, которые заволокли небо повседневной жизни. Хотя вера продолжала светить из-за тучи как солнце “бурною порой”, сам Огарев и в такие моменты не знал, во что именно от верует.

 

Есть много горестных минут!
Томится ум, и сердцу больно,
Недоумения растут,
И грудь стесняется невольно.
В душе вопросов длинный ряд,
Все тайна - нету разрешенья,
С людьми, с самим собой разлад,
И душат горькие сомненья.
Но все ж на дне души больной
Есть вера с силою могучей...
Так солнце бурною порой
Спокойно светит из-за тучи. («Разлад», 1940)
 

И Герцен и Огарев заявляли, что разуверились в жизни и в самих себе. Не было и намека на то, что сомнения становились для них путем к новым высотам. Сомнения больше не укрепляли веру — они просто-напросто подрывали ее.

В середине 1840-х гг. многие из тех скреп, которые держали вместе Огарева, Герцена и их друзей, окончательно расшатались. В определенном отношении члены кружка утратили веру в себя и друг в друга. Их больше не объединяло общее, цельное мировоззрение, но им и не удалось до конца освободиться от прежних идеалов; теперь наши герои находились в каком-то подвешенном состоянии — отчасти держась за прежнюю дружбу и образ мысли, они в то же самое время решительно присягнули переменам и новым идеям, которые не всегда было легко сформулировать. Огарев употребил по отношению к этому периоду слово “разорванность”.

К концу 1840-х рушатся и былая дружба, и былые нравственные и религиозные идеалы, что вынуждает Н.П. Огарева встать на позицию, в которой много общего с нигилизмом.

Хотя в России нигилизм обычно ассоциируется преимущественно с романом Тургенева “Отцы и дети” и молодым поколением 1860-х гг., в Европе аналогичный термин использовался много раньше и трактовался по-разному. “Нигилизм” может означать убеждение, что жизнь и действительность не имеют никакого глубинного смысла. Эта позиция ассоциируется с требованием подвергать все на свете критическому анализу и все отрицать. Слово “нигилизм” также применялось для описания этической теории, согласно которой нравственность отдельного человека должна определяться его индивидуальными склонностями; она не подлежит оценке в соответствии с абсолютными понятиями о добре и зле. Эти три интерпретации нигилизма можно приложить к Огареву и Герценам.

Новое мировоззрение выросло из отрицания “потустороннего”. Оно началось как отрицание бессмертия души и романтической тоски по иному миру. Но само понятие «потустороннего» в силу своего размытого значения могло заменять собой любое из широкого спектра понятий: Бог, Провидение, добро и зло, даже прошлое и будущее. Поэтому отрицание его открыло путь к критическому пересмотру былых ценностей. Проповедь эгоизма и свободной любви - лишь немногие из идей, воспринятых Огаревым и его окружением. А уже в 1848 г. Огарев признался в письмах, что склоняется к “отрицанию всего мистического”.

Однако со временем стало ясно, что попытки создать иную нравственность, иное поведение и иной тип личности потерпели полное фиаско и обернулись духовным крахом.

 

С моей измученной душою

Слился какой-то злобы яд,

И непрерывной чередою

В ней с своенравием кипят

Тоска и желчь негодованья,

В ней дух смирения истлел

И ангел божий отлетел

От недостойного созданья.

Где ж вера в будущий удел,

В мое святое назначенье -

Свершить чредою смелых дел

Народов бедных искупленье?

Где мир любви, в котором я

Пил чашу наслаждений рая,

В котором жизнь была моя,

Как утро радостного мая?

О нет! еще в душе моей

И вера и любовь святая

Таятся, ввек не угасая,

Как звезды в сумраке ночей.

Но в ней тоска негодованья,

Но дух смиренья в ней истлел,

Но ангел божий отлетел

От недостойного созданья. (1837) 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.