НАБОКОВ ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

(12(24).04.1899-1977)

 



И видел я: стемнели неба своды,
и облака прервали свой полет,
и времени остановился ход...
Все замерло. Реки умолкли воды.
Седой туман сошел на берега,
и, наклонив над влагою рога,
козлы не пили. Стадо на откосах
не двигалось. Пастух, поднявши посох,
оцепенел с простертою рукой,
взор устремляя ввысь, а над рекой,
над рощей пальм, вершины опустивших,
хоть воздух был бестрепетен и нем,
повисли птицы на крылах застывших.
Все замерло. Ждал чутко Вифлеем...
И вдруг в листве проснулся чудный ропот,
и стая птиц звенящая взвилась,
и прозвучал копыт веселый топот,
и водных струй послышался мне шепот,
и пастуха вдруг песня раздалась!
А вдалеке, развея сумрак серый,
как некий Крест, божественно-светла,
звезда зажглась над вспыхнувшей пещерой,
где в этот миг Мария родила. (1918)


Стихотворения В.В. Набокова, насквозь проникнутые христианскими мотивами, относятся ко времени его молодости. Все они, сколько бы ни различались ритмами, образами, соотношением лирического и эпического, сходны в одном. Их автор идет от библейских сюжетов к новым, возникающим в его воображении с поразительной отчетливостью, со множеством точных деталей, словно он сам живет и странствует в этом мире, словно беседовал со старушкой – соседкой Марии и Иосифа в Назарете, слышал разговор Учителя с учениками о мертвом псе, лежащем на дороге, стоял в онемевшей толпе перед Голгофой…
Разумеется домысел всегда присутствует в творении любого художника. И развитие библейских мотивов – одна из особенностей многих произведений. Но стихотворения Набокова кажутся словесным аналогом театрализации или экранизации – талантливой настолько, что они создают впечатление сиюминутного присутствия и достоверности. Оставаясь верным источнику, автор каждый раз поражает читателя неожиданным поворотом знакомого образа. Вот ученики отворачиваются от смердящей падали:
Говорил апостолу апостол:


"Злой был пес, и смерть его нага,
мерзостна..."
Христос же молвил просто:
"Зубы у него
- как жемчуга..."
(«Садом шел Христос…»)


У старенького Петра, стоящего перед райскими вратами, ладони все еще пахнут «гефсиманской росою и чешуей иорданских рыб». Навсегда входят в память два облика Богоматери: юной Жены плотника, легкой, лучистой, хоть «и была, голубка, на сносях», и Матери, «седой страшной Марии», которую уводит с места казни Иоанн, а она видит своего смуглого Первенца, играющего у родного порога… И не оставляет читателя вопрос, который задает себе Иоанн, слыша «ее рыданья и томленье»:


Что, если у Нее остался бы Христос
И плотничал, и пел? Что, если этих слез
Не стоит наше искупленье?
(«Мать», 1923)


Младшее поколение первой волны русских эмигрантов проявляло серьезный интерес к религии, в частности к христианству, пытаясь по-своему его переосмыслить. Набоков отрицал взгляд на мир сквозь призму придуманных кем-то до него идей и неоднократно прокламировал свою независимость от всевозможных течений, школ и группировок. Такой творческий "аристократизм" уберег его от приятия модных в то время религиозно-философских трактовок, когда каждый на свой лад перекраивал Библию. Собственное
- "наивное" - христианство, конечно, не избавило Набокова от ошибок. И все же оно окрасило его раннюю лирику в неповторимые светлые тона, наполнило ее любовной благодарностью творения к Творцу.
Катится небо, дыша и блистая...


Вот он
- дар Божий, бери не бери!
Вот она
- воля, босая, простая,
холод и золото звонкой зари!
Тень моя резкая
- тень исполина.
Сочные стебли хрустят под ступней.
В воздухе звон. Розовеет равнина.
Каждый цветок
- словно месяц дневной.
Вот она
- воля, босая, простая!
Пух облаков на рассветной кайме...
И, как во тьме лебединая стая,
ясные думы восходят в уме.
Боже! Воистину мир Твой чудесен!
Молча, собрав полевую росу,
сердце мое, сердце, полное песен,
не расплескав, до Тебя донесу...
(1919)


Радостным настроением проникнуты размышления о жизни и смерти в ранней лирике Набокова. В стихотворении "Пир"(1921), написанном на сюжет евангельской притчи, поэт дает ей свою трактовку. По его мнению, пир и званные на него
- это не прообраз Спасения и Спасшихся. Пиром является земное существование человека, мир - Божье творение. А лирический герой - тот гость в Божьем чертоге, который сумел оценить гостеприимство Хозяина: «Порою хмурится сосед мой неразумный, // а я - я радуюсь всему".
В радостном приветствии жизни предстает поэт в стихотворении "Жизнь":


"Шла мимо жизнь, но ни лохмотий,
ни ран ее, ни пыльных ног
не видел я... Как бы в дремоте,
как бы сквозь душу звездной ночи,
одно я только видеть мог:
ее ликующие очи
и губы, шепчущие: Бог!"


Нам явлено принятие жизни как Божьего дара. Но принимается лишь светлая часть ее
- трагизм отвергается лирическим героем Набокова. Такое "розовое мировосприятие" было присуще раннему Набокову-Сирину, поэту. Лирический герой Набокова нашел путь, на котором трагическое прошлое он "выслал" за пределы сегодняшнего сознания, изгнал из памяти: "это больно, и это не нужно...", как говорит поэт строками своего стихотворения "Романс".
Ранний Набоков отвергает акцентирование трагических сторон в искусстве. Именно поэтому он не принимает Достоевского, миропонимание которого кажется поэту нарушением Божьего Завета. Христианской формуле "грех уныния" Набоков придает глобальное значение, исключая из своей лирики вместе с темой уныния и тему сострадания мучениям ближнего. Вера набоковского лирического героя состоит в том, что предназначение человека
- не останавливаться на темных сторонах жизни, не замечать вообще ущербности мира здешнего, - а "искать Творца в творенье". В стихотворении "Жемчуг" (1923) лирический герой - ныряльщик за жемчугом; он из-под толщи вод внемлет "шелковому звуку // уносящейся ... ладьи" Пославшего его. По Набокову, Сам Господь оставил человеку Завет не замечать трагических диссонансов земного существования. Отвергающую оценку трагическому слышим в стихотворении "Достоевский" (1919):


"Подумал Бог: ужель возможно,
что все дарованное Мной
так страшно было бы и сложно?"


Герой Набокова так формулирует свою веру: "Люблю зверей, деревья, Бога, // и в полдень луч, и в полночь тьму".
Создание Божие  мир  в его первых поэтических сборниках наделен отблесками райской красоты. Облака видятся поэту "райским сахаром на блюдце блестящем"; космос
- Божье творение - приоткрывает перед человеком райскую гармонию: "Ночь, ты развертываешь рай // над темным миром...", - пишет поэт в стихотворении "Ночь". Весь земной мир предстает как храм, где "солнце пламенное - Бог; // месяц ласковый -Сын Божий; // звезды малые во мгле -// Божьи детки на земле" ("Храм", 1921).
Нет, бытие не зыбкая загадка:


Подлунный дол и ясен и росист.
Мы гусеницы ангелов; и сладко
Въедаться с краю в нежный лист.
Рядись в шипы, ползи, сгибайся, крепни,
И чем жадней твой ход зеленый был,
Тем бархатистей и великолепней
Хвосты освобожденных крыл.
(1923)


К чести поэта, следует отметить, что творение все же никогда не заслоняет для него Самого Творца.
Образ прекрасного Мира-Храма очень устойчив в ранней лирике Набокова. Молится не только человек. В торжественной службе участвуют и все неразумные создания  животные, цветы... "Молится неистово кузнечик"; "молятся луга", облака над миром "роняют слезы Рая"; святые таинства творят "бледные крестики тихой сирени", отпевая на кладбищах умерших.
Не только сотворенный мир поет гимн Создателю, но и Сам Господь благословляет земную жизнь у Набокова. Неслучайно в стихотворении "Мы столпились в туманной церковенке..." настоящая церковная служба вдруг претерпевает по воле автора преображение. "Весна милосердная" вошла "тенью лазоревой"  и уже на иконе сливаются воедино Лик Богоматери и лик весны:


…и, расставя ладони лучистые,
окруженная сумраком радостным,
на иконе Весна улыбается.


Односторонне светлое, так называемое "розовое" восприятие земного бытия приводит Набокова-лирика к полному игнорированию темы воздаяния за грехи. У его героя не возникает и тени сомнения, что ему место в Раю. О существовании ада он просто не вспоминает. Рай же ассоциируется у него с моментами высшего ощущения счастья на земле. Рай небесный для лирического героя
- повторение земного цветения жизни. Он видит в нем отражение чистоты мира. В стихотворении "Крым" (1920) лирический герой надеется в Раю увидеть прелесть Бахчисарая:


…и буду я в Раю Небесном,
он чем-то издавна известным
повеет, верно, на меня...


И все же в ранней лирике Набокова более сильны жизнеутверждающие мотивы и боязнь загробной жизни, даже райской: «Вдохновенье я вспомню, и ангелам бледным / я скажу: отпустите меня!» ("Эту жизнь я люблю исступленной любовью...", 1919). Ангелы постоянно таинственно соседствуют с человеком в готовности прийти ему на помощь, если надо
- грозными знаками, или ласковой поддержкой.
Серафим, охраняющий Гроздь-Мир, подаренную Богом человеку, скрывается в саду - "лилейно-белым", павлиньим оперением. Ранее, в стихотворении "На смерть Блока" встречался образ "Серафимы как павлины". Думается, не случаен и псевдоним юного Набокова  Сирин. В поэме "Слава" автор намеренно останавливает внимание читателя на своем вымышленном "птичьем" облике:


"я божком себя вижу, волшебником с птичьей головой,

в изумрудных перчатках, в чулках
из лазурных чешуй. Прохожу. Перечтите
и остановитесь на этих строках".


Несомненно, в образе Сирина автор пытался в фольклорных наивных традициях переосмыслить фигуру ангельского чина. Это не было самовозвеличиванием. Это было прокламированием своей поэтической концепции  воспеть божественную красоту земного, по-своему участвовать в возделывании сада. "Сирин"  одновременно приобретает значение виноградаря в Божьих угодьях. Поэзия как ответный дар благодарности Господу озвучена во многих стихотворениях Набокова. Есть и другая деталь (в традициях народного Православия) в облике поэта у Набокова: поэт-"юродивый", стоящий у паперти храма мира.
В более поздней лирике "детская вера", розовое мировосприятие приведут поэта к полному разочарованию в ущербном мире, с которым ему все же придется столкнуться лицом к лицу. Не осуществится долгожданная встреча поэта с Россией, произойдет следующая за событиями 1917 г. катастрофа  воцарение фашизма и Вторая мировая война... И "розовые очки" расколются. Духовный итог поэта, отвергнувшего Божью благодать, будет печален. Атеизм подстережет Набокова, отвернувшегося от трагических знаков ущербного мира.
Нам же, любящим этого большого многострадального художника, бесконечно дорого будет написанное им в молодые годы:


Когда я по лестнице алмазной
поднимусь из жизни на райский порог,
за плечом, к дубинке легко привязан,
будет заплатанный узелок.
Узнаю: ключи, кожаный пояс,
медную плешь Петра у ворот.
Он заметит: я что-то принес с собою
-
и остановит, не отопрет.
"Апостол,
- скажу я, - пропусти мя!.."
Перед ним развяжу я узел свой:
два-три заката, женское имя
и темная горсточка земли родной...
Он поводит строго бровью седою,
но на ладони каждый изгиб
пахнет еще гефсиманской росою
и чешуей иорданских рыб.
И потому-то без трепета, без грусти
приду я, зная, что, звякнув ключом,
он улыбнется и меня пропустит,
в рай пропустит с моим узелком.
(1923)
 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.