ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ МАНДЕЛЬШТАМ

 

   Самое главное о поэзии Осипа Мандельштама сказала Анна Ахматова: "Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама". Подлинная новизна и в природе, и в культуре возникает спонтанно, - она абсолютно непредсказуема; она не выводится из предшествующих состояний. Такую ошеломляющую новизну внес в русский стих Осип Мандельштам.

Вот как он писал:

                           Образ твой мучительный и зыбкий,

                           Я не мог в тумане осязать.

                           - Господи! - сказал я по ошибке,

                           Сам того не думая сказать.

                           Божье имя, как большая птица,

                           Вылетело из моей груди.

                           Впереди густой туман клубится,

                           И пустая клетка позади.

                                                                           (1912)

По словам Сергея Аверинцева, перед нами не "религиозное" стихотворение. В нем нет ни мифологических образов, ни метафизических абстракций. У него есть сюжет, и сюжет этот очень прост. "Образ твой" - такие слова могли бы составлять обычное до банальности, как в романсе, начало стихотворения о любви; но нас ждет совсем иное. Вполне возможно, что образ - женский. Во всяком случае, в нем самом не предполагается ничего сакрального, иначе "твой" имело бы написание с большой буквы. Но по признаку недоступности для воображения - он сопоставим с образом Бога. Это как бы образ образа Бога. Но вот происходит катастрофа: в напряжении поисков утраченного образа, в оторопи, "по ошибке", человек восклицает: "Господи!" В русском разговорном обиходе это слово - не больше, чем междометие. Но одновременно оно - субститут самого главного, неизрекаемого библейского имени Бога. Имя Божее оказывается реальным, живым, как птица, - именно в своей вещественности, в соединении с дыханием говорящего. Но это причина не для умиления, а для страха: неизречимого не надо изрекать. Бездумным, случайным выговаривание Имени человек наносит себе урон и убыль: Имя вылетает и улетает. Опыт его реальности - одновременно и опыт безвозвратного прощания с ним.

Протестуя против инфляции священных слов, Мандельштам скажет: "...русский символизм так много и так громко кричал о "несказанном", что это "несказанное" пошло по рукам, как бумажные деньги". У акмеистов святость сакрального слова восстанавливается через подчеркивание его запретности.

   Отталкивание от облегченного отношения к евангельским темам заставляет Мандельштама и в других стихотворениях подчеркивать эмоции страха. Святость святыни реально постольку, поскольку опасна, и оторопь перед ней предстает неприукрашенной /1/:

                           ...И слова евангельской латыни

                           Прозвучали, как морской прибой,

                           И волной нахлынувшей святыни

                           Поднят был корабль безумный мой..

                           Нет, не парус, распятый и серый,

                           В неизвестный край меня влечет -

                           Сташен мне "подводный камень веры",

                           Роковой ее круговорот!

                                                   ("В изголовье Черное Распятье...", 1910)

Мандельштам крестился в Выборгской методистской церкви. Надежда Яковлевна Мандельштам долго считала, что этот акт не имел никакого религиозного значения, а отвечал чисто практическим соображениям: крещение облегчало доступ в университет. Однако для такого человека, как Мандельштам, крещение не могло быть простой формальностью, хотя бы потому, что оно закрепляло его разрыв с семьей.

Справедливее видеть в этом акте логический момент в духовной эволюции Мандельштама, знак его вхождения в христианскую цивилизацию. Крещение не было церковным шагом, еще менее национальным (что объясняет выбор методистской церкви), но принятием христианской системы ценнностей.

Символистический период Мандельштама, казалось, беден религиозными темами. Но 4 стихотворения, написанные в 1910 г., говорят либо о кресте, либо об евхаристии. Эти два основных момента христианского откровения трижды соединяются в творчестве Мандельштама: в 1910, в 1915 и в 1937 гг., что позволяет нам видеть в этих датах основные вехи духовного пути Мандельштама.

В 1910 г. он решительно переходит от агностицизма к христианской вере, еще туманной и неопределенной. В стихотворении, посвященном другу и наставнику поэта, философу Каблукову, Мандельштам дает полную волю религиозному вдохновению:

                           Убиты медью вечерней

                           И сломаны венчики слов.

                           И тело требует терний,

                           И вера - безумных цветов.

                           Упасть на древние плиты

                           И к страстному Богу воззвать,

                           И знать, что молитвой слиты

                           Все чувства в одну благодать!

                           Растет прилив славословий -

                           И вновь, в ожиданье конца,

                           Вином божественной крови

                           Его - тяжелеют сердца;

                           И храм, как корабль огромный,

                           Несется в пучине веков.

                           И парус духа бездомный

                           Все ветры изведать готов.

                                                                           (1910)

Здесь присутствует некая двойственность. Неопределенное наклонение свидетельствует болеше о желании веры, чем об уверении. И поэтому "парус духа" остается бездомным и как бы затерянным в веках.

Между 1913 и 1915 гг. Мандельштам переживает увлечение идеями Чаадаева, который помогает ему найти свое место по отношению к себе, к своему происхождению, к Западу и к России. В этот период католическая тема занимает почетное место в мыслях и стихах Мандельштама. Из 80 стихотворений, составивших 3-е издание его поэтического сборника "Камень", 12 имеют прямое отношение к Риму.

Для Осипа Эмильевича Рим был больше, чем символ. Под влиянием чаадаевской мысли Мандельштам соблазнился римским выражением христианства. Больше всего поразило Мандельштама в системе Чаадаева желание единства, единящего начала, которое позволило бы сосредоточить в одной точке мира все разнообразие исторического процесса. Мандальштам сам испытал эту тягу к единству, стремление найти непрерывность в исторически разорванном времени. Как Чаадаев покинул родину в надеже найти на Западе точку единства, так и Мандельштам ушел из иудаизма в сложных поисках исторической преемственности. И оба они нашли в Риме именно то высшее единство, которого столь не хватало России, поздно вступившей на исторический путь, и которого еще больше не хватало иудаизму, выпавшему из истории. "Но Рим , - как писал Николай Гумилев в 1916 г., - был только вехой в творчестве Мандельштама". Потребность свободы взяла верх. Через Рим Мандальштам понял универсальность христианства. Но сохранит он это чувство универсальности только свободившись от Рима.

Стихотворение "Евхаристия" характерно для эволюции религиозных взглядов поэта. Речь в нем, по всей видимости, идет о латинской мессе, т.к. в православных церквах возношение чаши и потира скрыто от глаз верующих высокими дверями иконостаса. Но в этой высшей точке богослужения, когда время упраздняется, а пространство сводится до точки, должен звучать, говорит поэт, не латинский, а "лишь греческий язык".

За религиозным переживанием у Мандельштама вырисовывается подлинное литургическое богословие: общее дело, в котором участвуют "все", которое в двух своих главнейших моментах возношения и причастия является космическим праздником. Поразительно, как Мандальштаму удалось схватить сущность христианского таинства, сущность самого христианства, не уклоняясь ни в психологизм, ни в сентиментальность. Поразительна смелость того, кто первый в русской поэзии дерзнул в стихах писать о том, что казалось доступным одним мистикам и богословам.

                           Вот дароносица, как солнце золотое,

                           Повисла в воздухе - волшебный миг.

                           Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

                           Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

                           Богослужения торжественный зенит,

                           Свет в круглой храмине под куполом в июле,

                           Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

                           О луговине той, где время не бежит.

                           И евхаристия, как вечный полдень, длится -

                           Все причащаются, играют и поют,

                           И на виду у всех божественный сосуд

                           Неисчерпаемым веселием струится.

                                                                                                   (1915)

            В 1915 г. Мандельштам приходит к внутренней свободе христианина, и эта свобода для него - источник"неисчерпаемого веселья".

            "Христианское искусство всегда действие, основанное на великой идее искупления. Это бесконечно разнообразное в своих проявлениях "подражание Христу", вечное возвращение к единственному творческому акту, положившему начало нашей исторической эре. Христианское искусство свободно. Это в полном смысле этого слова "искусство ради искусства". Никакая необходимость, даже самая высокая, не омрачает его светлой и внутренней свободы, ибо прообраз его, то, чему оно подражает, есть само искупление мира Христом. Итак, не жертва, не искупление в искусстве, а свободное и радостное подражание Христу - вот краеугольный камень христианской эстетики. /Это/ Радостное богообщение, как бы игра отца с детьми, жмурки и прятки духа! Божественная иллюзия искупления, заключающаяся в христианском искусстве, объясняется именно этой игрой с нами Божества, которое позволяет нам блуждать по тропинкам мистерии, с тем, чтобы мы как бы сами от себя напали на искупление, пережив катарсис, очищение в искусстве...

            Христианство стало в совершенно свободное отношение к искусству, чего ни до него, ни после него не сумела сделать никакая другая человеческая религия.

   Питая искусство, отдавая ему свою плоть, предлагая ему в качестве незыблемой метафизической основы реальнейший факт искупления, христианство ничего не требовало взамен. Поэтому христианской культуре не грозит опасность внутреннего оскудения..." ("Скрябин и христианство", 1915).

Мы сочли нужным привести эту большую цитату из статьи о Скрябине, т.к. ей нет равных не только в критическом творчестве Мандельштама, но и во всей современной философии искусства.

Ведомый внутренней сободой христианства, он боросает Рим ради Византии, который будет последним пристанищем его духовного пути. Конец паломничества: за идеей, за видением наступит действие, экзистенциальное развитие идеи, ее воплощение в творчестве и жизни поэта. Идея станет житием и судьбой, ибо "всякий культурный человек - христианин", вский христианин - потенциальный мученник, всякое подлинное слово - страдание перед угрожающим лицом двух пожирателей: времени и современного государства. Таковы глубинные убеждения Мандельштама "на пороге новых дней".

Наступает 1937 г. Именно в этот год Мандельштам возвращается к жизненнонасущной теме подражания Христу, подготавливаясь к мученической кончине. На свет появляются стихи "Распятие" и "Тайная вечеря".

                           Небо вечери в стену влюбилось -

                           Все изранено светом рубцов, -

                           Провалилось в нее, осветилось,

                           Превратилось в тринадцать голов.

                           Вот оно - мое небо ночное,

                           Пред которым как мальчик стою:

                           Холодеет спина, очи ноют,

                           Стенобитную твердь я ловлю, -

                           И под каждым ударом тарана

                           Осыпаются звезды без глав:

                           Той же росписи новые раны -

                           Неоконченной вечности мгла...

                                                                                       (1937)

Измученный нуждой, равнодушием, слежкой и преследованиями, (по словам Надежды Мандельштам) "всеми напуганный и ничего не боящийся" поэт с достоинством прошел все этапы крестного пути к смерти. Власть карала поэта долго, издевательски, продлевая мучения и волоча по всем кругам ада.

Своим мученичеством Мандельштам завершил свою, мало сказать, ассимиляцию - свое вхождение в плоть и кровь России: вместо того, чтобы оставаться где-то позади, в стремлении догнать историю, которая не была историей его предков, он сам стал составной частью этой истории, пророческой и парадигматической ее жертвой, угловым камнем судьбы России  

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.