ЕЛИЗАВЕТА ЮРЬЕВНА КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА

(20.12.1891-1945)

 

      Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева родилась в 1891 году в Риге. Юность ее прошла близ Aнапы. Она родилась в семье высокоинтеллигентной, с интересным прошлым. Один из далеких предков ее был, странно сказать, последним комендантом Бастилии, он участвовал в наполеоновском походе, попал в плен и остался в России. Ее отец был ученым — агрономом и садоводом, впоследствии ставшим директором известного всем Никитского ботанического сада.

Она была первой женщиной — вольнослушательницей Петербургской Духовной Академии. Старый мир для будущей матери Марии олицетворялся Константином Петровичем Победоносцевым — всесильным в конце прошлого — начале нашего века обер-прокурором Святейшего Синода. Маленькая Лиза любила его, и весь старый мир у нее был связан с образом старика Победоносцева. Для нее он не был тем холодным и надменным чиновником, каким знали его все. Он играл с ней, приносил ей сладости, а такие вещи западают в душу на всю жизнь.

      Но в 1895 году Победоносцев умирает, и девочка оказывается под двумя влияниями. С одной стороны, это эстетствующая молодежь, те, кого называли тогда декадентами. Сегодня мы оглядываемся на «серебряный век» с восхищением, некоторые с восторгом, вполне заслуженным. Но было в том времени много и сомнительного, спорного, нравственно неустойчивого, декадентского в прямом смысле слова. С другой стороны было влияние тех, кто страдал за народ. Народ был божеством интеллигенции конца XIX — начала XX века. При этом под народом понималось именно крестьянство, часто неведомое для интеллигенции. Отсюда «хождение в народ», готовность пострадать за него. Елизавета Юрьевна восприняла и то, и другое.

       В юные годы она встретилась с Блоком, который был кумиром тогдашней молодежи. Когда ей было лет пятнадцать, в нее был влюблен Николай Гумилев. Вся эта среда определенным образом воздействовала на нее, но уже тогда она была особенной девушкой, особенным человеком. Вот образ ее, начертанный тогда Блоком:

Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите,
И презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?..
Сколько не говорите о печальном,
Сколько не размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека.

Блок, как это чувствуетcя в стихах, относился по-особому к этой странной девушке. Казалось, она в расцвете сил — энергичная, остроумная, веселая, — и одновременно что-то тяжкое лежало на ее сердце. У нее всегда было острое ощущение чужой боли, страдание за мир. И вот оно-то впоследствии и привело ее к революционерам: она стала членом партии эсеров. Был даже случай, когда ей поручили террористический акт, но она почувствовала, по-видимому, что это для нее невозможно.

Вместе с молодежью того времени она ждала и звала бурю. И буря пришла, и она в этой буре участвовала, но уже в тот момент она чувствовала, насколько страшная вещь насилие, что злом добра не создашь. Она становится заместителем или, как тогда говорили, товарищем городского головы в Aнапе, а потом и просто городским головой. Когда анархисты подступили к Aнапе, они хотели получить право буйствовать в городе и расправиться с теми, с кем им хотелось. Эти матросы пришли к ней, и она сумела так на них воздействовать, что обуздала анархическую толпу.

В 1920 году она уезжает на Запад. В Париже ее христианское мировоззрение постепенно принимает законченную, цельную форму. Она опирается на философию Владимира Соловьева, на идеи Бердяева, сближается с замечательным писателем Константином Мочульским.

В конце 1920-х годов она расстается со вторым мужем. Их пути расходятся. У нее умирает сначала одна дочь. Потом другая дочь ее, старшая, Гаяна, уезжает в Советский Союз и тоже умирает. В духовном и нравственном опыте будущей матери Марии возникает ощущение всеобщего материнства — она пережила его, сидя у постели умирающей девочки. Для нее страдание мира стало чем-то, что необходимо искупить, в чем необходимо участвовать.

По мнению А. Меня, во всей религиозной философии последнего столетия никто так внутренне не пережил тайну Голгофы, тайну Гефсиманской ночи, тайну Искупления, тайну сопричастности страданию, как Елизавета Юрьевна. Пока еще она находит для этого выражение в стихах:

Искала я таинственное племя
Тех, что средь ночи остаются зрячи,
Что в жизни отменили срок и время,
Умеют радоваться в плаче.
Искала я мечтателей, пророков,
Всегда стоящих у небесных лестниц
И зрящих знаки недоступных сроков,
Поющих недоступные нам песни.
И находила нищих, буйных, сирых,
Упившихся, унылых, непотребных,
Заблудшихся на всех дорогах мира,
Бездомных, голых и бесхлебных...

Философское и богословское наследие матери Марии невелико, но до сих пор оно даже не собрано воедино. «Задача сегодняшнего и завтрашнего дня, — писала она, — создание новой утопии, но в хорошем смысле слова, которая бы соединила в себе небо и землю». Она оправдывает это, опираясь на Соловьева, идеей «богочеловечества». Человек призван стать богочеловеческим существом, чтобы в нем освятились и плоть, и дух. Мы — несовершенные люди, но мы — не духи, мы связаны всеми своими нитями с природой, которая тоже создана Богом. Пусть она падшая природа, пусть она извращена, но она создана Богом. Перед человеком, перед его внутренней, духовной жизнью стоит огромная задача освящения бытия. Кроме того, полный аскетизм внутри невозможен для социального строительства. Она утверждала, что социальное действие, забота о ближнем есть величайший нравственный долг человечества, человека, и Церкви в том числе. Она твердо опиралась при этом на Евангелие. И для того, чтобы осуществлять это на практике, на деле, она начинает ходить уже не в народ, а спускается в ад русской эмиграции.

Люди, потерявшие все, — часто близких, почти всегда — имущество, потерявшие родину, свой дом, профессию, многие опустились, огромное большинство нищенствует, озлоблены — это была очень мучительная среда. И вот Кузьмина-Караваева рассказывает один случай. Она пошла к каким-то рабочим из эмигрантов и стала с ними проводить беседу, а один из них мрачно сказал: «Чем с нами беседы проводить, лучше бы вымыли нам полы». И она не обиделась, она поняла вдруг правоту этих слов, немедленно повязала что-то вместо фартука и начала скоблить и скрести эту грязную лачугу. И видя это, рабочие как-то смутились, смирились, потом пригласили ее к обеду, и она с ними сидела и поняла, что служить людям надо полностью, до конца. Она поняла, что только так можно жить, что нельзя жить наполовину, вчетверть, вполсилы — только до конца, до смертного отдания себя...

Она создала группу «Православное дело», которая имела своих преемников и наследников. С некоторой иронией митрополит Евлогий говорил, что в своей монашеской деятельности она сохранила замашки революционной женщины, борца — ему все это казалось странным. Но пострижение ее совершилось. В 1932 году даже невозможно было найти для нее монашеского подрясника, и нашли мужской, от какого-то сбежавшего монаха, и она со смехом говорила, что надо эту старенькую одежду освятить, раз у нее такая печальная история. И только позднее она смогла раздобыть себе настоящий монашеский апостольник и все остальное.

С самого начала монашество для нее было не уходом в келью, не уходом за стену, не уходом из мира, а стремлением послужить миру вдвойне. Все то, что было когда-то для себя, уходило, одно за другим уходило из ее жизни. Она читала лекции, она ездила к бедным, ходила за больными, и когда она стала монахиней, вся ее деятельность сосредоточилась на помощи нуждающимся. Она создает приюты для девушек, для нищих, создает дешевые столовые. В 1930-е годы многие эмигранты были действительно нищими. С утра она уже ходила по рынку, собирала остатки капустных листьев, и иногда сама, подолгу готовила для всей братии.

Мать Мария была многосторонний человек, все умела, у нее были золотые руки — она и стряпала, и вышивала. Она делала для церкви красивое вышивание — в концлагере перед смертью она вышивала икону, которую не успела закончить. Писала, печаталась. Ее поэзия, которая целиком философична, это часто поэзия Иова...

Основная ее мысль о том, что христианин — это человек, воплощающий в себе Христа, что человек должен себя отдать целиком, — это не декламация. Когда она приняла пострижение с именем Марии, она сказала: «Ну, теперь время для декламации кончилось». Интересно, что когда в революционные годы речь шла о том, что она пожертвовала свое имение под Aнапой народу и ее спрашивали в суде: «Почему вы это сделали?» — Она сказала: «Это красивый жест». Теперь же не осталось времени для красивых жестов, а только труд, непрерывный труд. И с каким весельем, с какой энергией, с каким остроумием, с каким отсутствием какого-либо ханжества она все это совершала! Для нее не было чужих. Вот почему и стихи, и философские работы, которые она публиковала в различных эмигрантских журналах, не были теоретизированием, не были заумной, заоблачной философией. Это был кристаллизованный опыт души самоотверженного человека.

Надо сказать честно, что многие православные люди смотрели на нее с недоверием, с насмешкой. Некоторые эмигранты считали ее сумасшедшей, чудачкой, обвиняли в том, что она позорит монашескую одежду, что идет к недостойным людям, что она общается с сомнительными и отверженными. Ну, скажем, вот такой момент. Какая-то девочка попросила дать примерить ее монашескую одежду, она со смехом дала, и они обе были довольны. Но все говорили: как она может! А ханжи ее не переваривали.

На одной вилле находилось ее благотворительное учреждение, Центр духовной и материальной помощи. При Центре была церковь, и там служил ученый монах отец Киприан Керн, суровый сторонник строгих традиционных правил, и он был в ужасе от того, что творила эта женщина. Им было необыкновенно тяжело вместе.

В скором времени все изменилось, потому что вместо отца Киприана пришел отец Дмитрий Клепинин, молодой священник, сын архитектора.

Отец Дмитрий Клепинин был человеком глубокой веры, необыкновенно нежного сердца, твердых убеждений, всецело разделяющий воззрения матери Марии. Он содействовал ее работе в «Православном деле», ее бесконечной заботе о страдающих, он стал ее незаменимым помощником, духовным руководителем и стал ее сомучеником, ибо погиб в том же месте, где и она, то есть в немецком концлагере Равенсбрюк.

Они работали вместе и тогда, когда начался трагический момент оккупации Франции. Сидеть дома, опять запереться в какой-то башне — никогда! И мать Мария и отец Дмитрий становятся активными деятелями Сопротивления. Уехав из России, и он и она никогда не теряли любви к своему отечеству. Однажды за обедом кто-то сказал, что при наступлении немцев погибло столько-то тысяч советских солдат, и один из присутствующих заметил: «Это еще мало». И тогда мать Мария сказала: «Убирайтесь вон, а адрес гестапо вам известен». Она всегда верила в победу русской стороны. И в конце концов это кончилось арестом обоих в 1943 году.

Есть замечательные воспоминания о том, как она находилась в концлагере. Она ведь туда попала еще до ареста. На велодроме собрали детей из еврейских семей для того, чтобы увозить их потом в концлагеря. Она туда пробралась и как-то пыталась помочь людям: один водопроводный кран, все просто погибали от голода, жажды и скученности. Сестра генерала Де Голля вспоминает, что в самых адских условиях мать Мария окружала себя людьми и начинала с ними беседы, дискуссии. Это был вызов — в адских условиях концлагеря сохранять духовную жизнь, сохранять интеллектуальные интересы, сохранять любовь друг к другу. Об этом вспоминают многие, кто находился с ней в те дни. Одна из ее соузниц вспоминает также, что когда они беседовали о чем-то, подошла эсэсовка и ударила мать Марию по лицу, а та даже не повернулась и продолжала разговаривать, как будто это была муха. Она хотела этим показать, что не замечает этих людей.

Вместе с отцом Дмитрием и матерью Марией был арестован и сын ее Юрий — все трое погибли: отец Дмитрий и Юра от болезни и голода, а истощенная до предела мать Мария была отправлена в газовую камеру. Об этом сохранилось множество легенд. Одна из них гласит о том, что она поменялась своей одеждой с кем-то из заключенных и пошла в газовую камеру вместо кого-то. Если бы она избрала себе путь «кельи под елью», если бы ее философия была только забавой для ума или пищей для интеллектуального наслаждения, она бы не оказалась в лагере. Но она хотела осуществить свою философию на практике, она хотела, чтобы люди видели, что Крест Христов — это не просто знак, который мы носим, а это полная отдача, и отдача за смерть...

Русская религиозная философия никогда не была камерной, кабинетной, оторванной от жизни, отвлеченной. Все ее представители были мужественными свидетелями Истины, исповедниками Евангелия, все они так или иначе вступали в борьбу в жизни, все они запечатлели — каждый по-своему — свои взгляды не только на бумаге, но и в жизни. Они были святыми русской культуры, не канонизированными, но действительно образцами, на которые могут равняться многие поколения.

Отдать себя до конца — вот это и есть совершить евангельский подвиг. Только этим спасается мир. В дни юности матери Марии был другой лозунг: «взять все». И он привел к крушению духовных и материальных ценностей. Когда же люди учатся отдавать, они исполняют великую заповедь Христа, а эта заповедь должна распространяться и на материальную жизнь, и на жизнь общества.

Русская религиозная философия, упирающаяся в каменное основание христианских истин, уходит корнями в самые основы бытия, через которые нам открывается величайшая тайна жизни — тайна Божественной Любви, которая создала мир.

Мать Мария благоговела перед тайной человеческой личности, и в этом она разделяла убеждения своих друзей Николая Бердяева, отца Сергия Булгакова, отца Дмитрия Клепинина, Семена Франка, Георгия Федотова. Все они были великими представителями христианского персонализма, который ставит личность на ту высоту, которую дал ей сам Создатель.

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.