КОЗЛОВ ИВАН ИВАНОВИЧ

(1779-1840)

 

«Слепой музыкант» русской литературы, Иван Иванович Козлов стал поэтом, когда перед ним, говоря словами Пушкина, «во мгле сокрылся мир земной». Прикованный параличом и слепотой к месту и вечной тьме, он силой духа и веры подавил в себе отчаяние, и то, что в предыдущие годы таилось у него под слоем житейских забот - поэзия потенциальная - теперь осязательно вспыхнуло в его темноте и засветилось как приветливый, тихий, неяркий огонек.

Молитвенный настрой помогает каждому, но может быть, сильнее других искал утешения в молитве, и находил его Иван Козлов.

                           Прости мне, Боже прегрешенья

                           И дух мой томный обнови,

                           Дай мне терпеть мои мученья

                           В надежде, вере и любви.

                           Не страшны мне мои страданья:

                           Они залог любви святой;

                           Но дай, чтоб пламенной душой

                           Я мог лить слезы покаянья.

                           Взгляни на сердца нищету,

                           Дай Магдалины жар священный,

                           Дай Иоанна чистоту;

                           Дай мне донесть венец мой тленный

                           Под игом тяжкого креста

                           К ногам Спасителя Христа.

                                                               (1839)

Друг Козлова Жуковский хорошо сказал, что «поэзия своим целебным вдохновением заговаривала в нем и душевные скорби, и телесные муки». Этот заговор красоты, это лечение поэзией очень много значили для личности несчастного поэта. Он диктовал дочери свои произведения и от окружающих, по слуху, учился европейским языкам. Своей прекрасной памятью жадно вбирая в себя стихи немецких, английских, итальянских поэтов, он ими вдохновлялся, им подражал и подарил русской словесности много ценных переводов.

Стихотворения Козлова – это поэзия доброго человека. Мировое солнце добра часто превращается у него в тепло доброты. Смиренный, кроткий, без критики, верноподданный своего Бога и своего царя, благочестивый прихожанин мира, он все принимает, на все согласен и, обиженный судьбою, не обрушивается на нее с воплем негодования и дерзновения. Благодарный к прошлому, в своей тьме признательно помня свет, он переживает настроения мирные и безропотные. Хотя и он знает роковые, выдающиеся несчастья жизни – безумие. Казнь, убийство, изо всех этих потрясений у него выход – в религию, к небесам. И человеческие страсти всегда разрешает монастырская келья. Нередко в его сочинениях выступает образ старого священника. Все на свете завершается; ни одна бездна не продолжает зиять пастью ненасытной.

Добрый человек, он встретил на своем пути огромное искушение перестать быть добрым, но преодолел его. Однако бороться с этим соблазном, с гордыней несчастья, с прелестью справедливого ропота ему, быть может, пришлось, так как тишину его духа, религиозную воспитанность его помыслов все же прерывают некоторые мотивы вольницы, и он понимает Байрона, и море, зеркало Бога, и кровь. Он переводит и создает баллады о безумной отваге, берет у английских поэтов темы героические и восклицает: «Ах, иль быть свободным иль совсем не быть!».

У него есть влечение на чужбину, в грезы, в даль воображения. Он восторженно поет Италию, мечту своих незрячих глаз:

                           Ты не была, не будешь мною зрима!

                           Но как ты мной, прекрасная, любима.

                           …

                           Скажи земле певца Иерусалима,

                           Как мной была прекрасная любима.

Но все мятежные, далекие и смелые мечты побеждает мирное мерцание восковой свечки в руках у богомольца, и господствующей нотой поэзии Козлова является покорность жизнь. Он свой крест несет терпеливо и сам указывает, что его утешает в его слепоте.

Прежде всего и больше всего он – семьянин. Он никогда не стесняется показать себя читателям в кругу жены и детей.

Хотя быстро, быстро пронеслось его золотое счастье, «солнце в полдень закатилось»  и рано Божий мир стал уплывать от его глаз, медленно и неуклонно унося от него все свои декорации: и небо, и зеленые луга, и во тьме ночной зажженные звезды, - но это исчезновение Козлов умел заменить и эту пустоту заполнить. С необычайной трогательностью говорит он в послании к Жуковскому, что, когда уходили от него все зрелища вселенной, он не взглянул ни на поле, ни на рощи, ни на небо, - он хотел в последний раз насмотреться на жену и детей, запечатлеть в своей душе «очам незримый образ их». С тоскою он устремлял на них свои тускнеющие взоры, - какая трагедия отца, пред которым навеки застилается «милый вид» его детей! И возникает еще другое тонкое мученье:

                           …Детей черты,

                           Ты знаешь, время изменяет,

                           С годами новый вид дает;

                           Страшись же: вид сей изменится,

                           И будет образ их не тот,                              

Который в сердце сохранится.

Если бы даже нестертыми, незатуманенными сохранились в его памяти лица малюток, то ведь они меняются и никогда не будут знакомы слепому отцу. Такие близкие, дети будут вечно далеки от него. И пока его еще не совсем покинуло уходящее зрение, он прижимает их к своей груди и глядит не наглядится, пьет их слепнущими глазами, - а потом черная пелена окутывает все, и поэт остается один в безнадежно темной комнате жизни.

                           О, радость! Ты не жребий мой!

                           Мне нет сердечных упоений:

                           Я буду тлеть без услаждений.

                           Так догорает одинок

                           Забытый в поле огонек…

Он упал было духом, лишний, погасший – жалкий пепел человеческого костра. Если иногда на своих задумчивых струнах он и споет про радость, то это, по его же сравнению, похоже на то, как в поле мелькает цветок вместе со скошенной травою. Но, сам скошенный жизнью, он обращается к своему молодому поэтическому адресату со словами:

                           Да надежд прелестных рой

                           Вьется вечно над твоею

                           Светло-русой головой!

И внутреннее прозрение осветило его мглу. Он с благодарностью к Богу понял, что и ослепший отец имеет великую миссию: своей слепотой он искупит детей, уплатит их нравственный долг, своим терпением и мукой своего тернового венца сведет на их невинные головы благословение небес. Светла будет их дорога, потому что его постигла безвременная тьма. Он надеется, что, когда Бог разогнет книгу прощения, там будет стоять и его имя. Богу, который перед ним в тиши ночной «огнецветными зорями», он молится такой характерной человеческой молитвою, чтобы не судился Бог с человеком, не вступал с ним в неравную тяжбу:

Тревожной совести угрозы,

                           О милосердный, успокой;

                           Ты видишь покаянья слезы, -

                           Молю, не вниди в суд со мной.

                           Ты всемогущ, а я бессильный,

                           Ты царь миров, а я убог,

                           Бессмертен Ты – я прах могильный,

                           Я быстрый миг – Ты вечный Бог!

                           О, дай, чтоб верою святою

                           Рассеял я туман страстей

                           И чтоб безоблачной душою

                           Прощал врагам, любил друзей;

                           Чтоб луч отрадный упованья

                           Всегда мне в сердце проникал,

                           Чтоб помнил я благодеянья,

                           Чтоб оскорбленья забывал!

                           И на Тебя я уповаю;

                           Как сладко мне любить Тебя!

                           Твоей я благости вверяю

                           Жену, детей, всего себя!

                           О, искупя невинной кровью

                           Виновный, грешный мир земной, -

                           Пребудь торжественной любовью

                           Везде, всегда, во мне, со мной!

                                                                           (1833)

Человек здесь на миг, - как он ничтожен! А если человек еще и слепой… Удивительно ли, что, мгновенный и незрячий, он уповает на Бога, вечного и всевидящего Бога, на Него слагая заботу о жене, детях, о самом себе?

Но, кроме семейной, есть для слепца и другие отрады. И одно из них – сновидения. Никто не слеп ночью. В сонных грезах Козлов видит. Пленительный обман сновидений опять ему кажет

                           …мир приветный,

                           Разнообразный, разноцветный.

Утерянная разноцветность природы восстановляется во сне; тогда воскресают и солнце, и радуга, и пламенно-спокойный вечер на берегу Москвы-реки. Зрячий во сне и темный в бдении, так мечется Козлов между образами и черной пустотой.

Новая радость – поэзия, чужая и своя. Смежились глаза, но тем тоньше и внимательнее раскрывается слух для дивного звона поэтических лир, для этого вечернего звона, который наводит много дум. Если все черпают в искусстве силу и ободрение, «животворительные утехи и сладкое самозабвение», то слепому певцу оно заменяет самые глаза и возвращает ему ту природу, непосредственное обращение с которой он потерял. Для него поэзия – воспоминание, луч из мира, когда-то зримого, победа над слепотой. Внутренние струны в нем не порвались, они органически связаны с его жизнью и могут умолкнуть лишь вместе с нею.

                           Хоть светлый призрак жизни юной

                           Печаль и годы унесли,

                           Но сердце, но мечты, но струны,

                           Они во мне, со мной, мои.

Итак, к счастью, оказался напрасным страх Кольцова «остыть душою». Он не обеднел, когда утратил ощущенье, - он весь ушел в любовь и дружбу, он «неостылою душою» везде любит прекрасное, а некогда виденные звезды оставили ему глубокую веру, что

                           Есть небо с вечными звездами,

                           А над звездами их Творец!

Вера - чистая и светлая - была ему в его многотрудном пути тем, что поднимало его над физической немощью, тем, что не давало отчаяться. О том говорят отрывки из дневника поэта, записанного дочерью под его диктовку: «Я лег спать с сердцем сокрушенным, но с надеждой, что божественный Спаситель Иисус Христос во всем будет ко мне милосердным…». «Я имел небесную радость – причаститься, Господь Иисус Христос видит душу мою».  «Я лег спать в вере, надежде и любви к моему Спасителю».

В конце концов даже мила ему стала его слепая доля, и забывал он свою слепоту в беседе с мудрыми, среди «божественных песнопений возвышенных певцов», в кругу все той же семьи.                        

                           Моей жены, моих детей

                           Душа умеет дознаваться,

                           И мне не надобно очей,

                           Чтоб ими сердцем любоваться.

Вообще, молодая мать с ребенком, идиллия семейственности, Библия покойного отца, жнец с подругой молодою, младенец с алыми щеками в венке из васильков – все это интимное, сентиментальное у него не приторно, ему все это к лицу. Он любит пастораль, тихое, кроткое, и так описывает утро:

                           Восток алея пламенеет,

                           И день заботливый светлеет;

                           Проснулись пташки; в тихий бор

                           Уж дровосек несет топор;

                           Колосья в поле под серпами

                           Ложатся желтыми рядами;

                           Заутрень сельских дальний звон

                           По роще ветром разнесен;

                           Скрипит под сеном воз тяжелый,

                           И заиграл рожок веселый.

Но он знает, что этот самый день, такой прекрасный и начинающийся так приветливо, лелея и вишню, и незаметный ландыш, не в силах «освежить своей красою сердца, полного тоской». Неизменны небеса, нетленна природа, страсти же оставляют после себя неизгладимые следы, и волнения сердца проходят лишь тогда, когда проходит сердце. Всех своих персонажей, этих жертв любви, он изображает с необыкновенной участливостью, и на фоне его общей меланхолии они рисуются в мягких и привлекательных очертаниях. Это потому, что Козлов осеняет их своим лиризмом. Он не может оставаться на высоте эпической объективности, он вмешивается, он плачет вместе со своими героями, будь то Безумная, Чернец или Наталья Долгорукая.

В поэзии Козлова читателя привлекают его сочувственность, мир семейной тишины, веры и грусти. Его романсы – нежные и сладкие. А его перевод стихотворения английского поэта Т. Мура давно уже стал народной песней («Вечерний звон»).

Певец вечернего звона, он остается в нашей литературе именно в лучах заходящего солнца и своей грусти, в этом отблеске прощальной зари. Обогатив русскую поэзию своими стихами, породнив родную словесность с литературой Запада, он всегда скромною вечерней звездочкой будет гореть на горизонте нашего искусства - поэт, утративший  возможность видеть мир внешний, но обредший зрение внутренне, духовное, а вместе с ним и поэтический талант.  

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.