КИРЕЕВСКИЙ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

(1806-1856)

Ивана Васильевича Креевского по праву называют одним из основоположников и вождей славянофильского направления. Однако исходная точка была совершенно иная. И ею была именно приязнь к Западу, которую Киреевский высказал твердо: "Я и теперь еще люблю Запад, я связан с ним многими неразрывными сочувствиями. Я принадлежу ему моим воспитанием, моими привычками жизни, моими вккусами, моим спорным складом ума, даже сердечными моими привычками." И все эти привычки жизни, вкусы и пр. он сознательно противоставляет неким важнейшим началам, каким он считает долгом подчинить все в жизни: " Но в сердце человека есть такие движения, такие требования в уме, такой смысл в жизни, которые сильнее всех привычек и вкусов, сильнеее всех приятностей жизни и выгод внешней разумности, без которых ни человек, ни народ не могут жить настоящей жизнью". Что же это за движения и требования?

Чичерин кратко раскрыл основные этапы внутренней эволюции Киреевского: "Некогда Киреевский был ярым шеллингистом; в этом направлении он издавал журнал "Европеец"... Но затем, вслед за Шеллингом, он совершил эволюцию от философского пантеизма к нравственно-религиозной, и притом догматической , точке зрения. Разница состояла в том, что Шеллинг примкнул к католицизму, а Киреевский остановился на Православии, вследствие чего он и сделался одним из основателей славянофильской школы".

Итак: Православие становится для мыслителя той Истиной, ради которой он жертвует всеми приятностями жизни. "К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу" (Гал. 5,13).

Один из главных пунктов противостояния славянофилов и западников - это то, что одни видят главный источник познания истины - в духовном познании ее верою, другие - в рациональном научном анализе. Для Киреевского это было одной из центральных идей его философии. "По их мнению, - писал Чичерин, имея в виду прежде всего Хомякова и Киреевского, - источник всякого просвещения заключается в религии; и наука и искусство от нее получают свои верховные начала".

Киреевский оттого и усматривает в церковной истории начала двух противоположных подходов к нахождению критерия истины: "Но потому ли, что христиане на Западе поддались беззаконно влиянию классического мира, или случайно ересь сошлась с язычеством, но только римская церковь в уклонении своем от восточной отличается именно тем же торжеством рационализма над преданием, внешней разумности над внутренним духовным разумом".

Внешняя разумность и внутренний духовный разум - какими бы словами она ни обозначалась, но противоположение мудрости земной и мудрости, даваемой от Бога, во всех рассуждениях славянофилов и близких им мыслителей - неизменно.

Заметим также, что в отличие от Чаадаева (и многих иных) Киреевский всегда точно говорит  об "уклонении" католичества от восточной, т.е. Православной Церкви, а не о "разделении" Церквей, тем более не об обособлении Православия от единого христианског народа.

Киреевский, пожалуй, впервые противопоставил западное и православное мышление как два типа: раздробленное и цельное.

"Западный человек раздробляет свою жизнь на отдельные стремления и... в каждую минуту жизни является как иной человек. В одном углу его сердца живет чувство религиозное, которое он употребляет при упражнениях благочестия: в другом - отдельно - силы разума и усилия житейских занятий; в третьем - стремления к чувственным утехам; в четвертом - нравственно-семейное чувство; в пятом - стремление к личной корысти; в шестом - стремление к наслаждениям изящноискусственным; и кажде из частных стремлений подразделяется еще на разные виды, сопровождаемые особыми состояниями души, которые все являются разрозненно доно от другого и связывавются отвлеченными рассудочными воспоминаниями. Западный человек легко мог поутру молиться с горячим, напряженным, изумительным усердием; потом отдохнуть от усердия, забыв молитву и упражняя другие силы в работе; потом отдохнуть от работы не только физически, но и нравственно, забывая ее сухие занятия за смехом и звоном застольных песен; затем забыть весь день и всю жизнь в мечтательных наслаждениях искусственного зрелища. На другой день ему легко было опять начать оборачивать то же колесо своей наружно-правильной жизни".

Совершенно иной тип сознания - и оттого иной тип поведения во всех жизненных ситуациях у православного человека: "Не так человек русский. Моляся в церкви, он не кричит от восторга, не бьет себя в грудь, не падает без чувств от умиления; напротив, во время подвига молитвенного он особенно старается сохранить трезвый ум и целость духа. Когда же не односторонняя напряженность действительности, но самая полнота молитвенного самосознания проникнет его душу и умиление коснется сердца, то слезы его льются незаметно и никакое страстное движение не смущает глубокой тишины его молитвенного состояния. Зато он не поет и застольных песен. Его обед свершается с молитвою. С молитвою начинает и оканчивает он дело. С молитвою входит в дом и выходит... Так русский человек кажде важное и неважное дело всегда связывал непосредственно с высшим понятием ума и с глубочайшим средоточием сердца".

Такое освященное молитвою сознание должно назвать соборным, целокупным, ибо для носителя такого сознания нет "мышления, оторванного от памяти о внутренней цельности ума, о том средоточии самосознания, где настоящее место для высшей истины и где не один отвлеченный разум, но вся совокупность умственных и душевных сил кладут одну общую печать достоверности на мысль, предстоящую разуму, как на Афонских горах каждый монастырь имеет только одну часть той печати, которая, слагаясь вместе из всех отдельных частей, на общем соборе монастырских предстоятелей составляет одну законную печать Афона".

В господстве раздробленного рационального начала Киреевский усматривал угрозу все отрицающей и все разрушающей пагубы: "Замечательно, что даже мысль о новом, долженствовавшем заступить место  старого, почти не являлась иначе как отрицательно. Эти электрические слова, которых звук так потрясал умы: свобода, разум, человечество, - что значили они во время французской революции?

Ни одно из этих слов не имело значения самобытного: каждое получало смысл только из отношений к прошлому веку. Под свободою понимали единственно отсутствие прежних стеснений; под человечеством разумели единственно материальное большинство людей, т.е. противуположность тем немногим лицам, в коих, по прежним понятиям, оно заключалось; царством разума называли отсутствие предрассудков или того, что считали предрассудками - и что не предрассудок перед судом толпы непросвященной?... Одним словом, все здание прежнего образа мыслей разрушалось в своем основании; вся совокупность нравственного быта распадалась на составные части, на азбучные, материальные начала бытия".

Киреевский, как и прочие славянофилы, всю мудрость православного народа связывал со святоотеческим учением. В отличие от западного мира, мудрость святоотеческая, мудрость Православия была тем объединяющим соборным началом, каким жила вся Русская земля. Киреевский писал: "Обширная русская земля даже во времена разделения своего на мелкие княжества всегда сознавала себя как одно живое тело и не столько в единстве языка находила свое притягательное средоточие, сколько в единстве убеждений, происходящих из единства верования в церковные постановления. Ибо ее необозримое пространство было все покрыто как бы одной непрерывной сетью, неисчислимым множеством уединенных монастырей, связанных между собою сочувственными нитями духовного общения. Из них единообразно и единомысленно разливался свет сознания и науки во все отдельные племена и княжества. Ибо не только духовные понятия из них исходили, но и все его понятия нравственные, общежительные и юридические, переходя через их образовательное влияние, опять от них возвращались в общественное сознание, приняв одно общее направление".

Киреевский резко отверг идею этнического, племенного преимущества славянского начала, ибо: "самое свойство плода зависит от свойства семени". Семя же - православная мудрость, данная народу извне, но ставшая его внутренней основою.

Приверженность западного сознания к внешней мудрости, а православного к внутренней духовной - определили и два различных типа поведения, два типа жизнепонимания вообще. По Киреевскому, "западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремится внутренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяжести внешних нужд".

Два типа воззрения на мироустройство определили и различное понимание правопорядка в отношениях между людьми. Западные мыслители видели в праве , в законе один из краеугольных камней, на котором зиждется общественная жизнь. Принцип юридизма вообще заложен в западническое миропонимание. Для западного человека - право есть одно из внешних средств, облегчающих тяжесть внутренних недостатков. Киреевский основывал понимание права на внутреннем тяготении человека к правде и справедливости. Поэтому: если для любого западника источник права - государство, общество, то для славянофила государство не может распоряжаться никакими правами: "...никакая власть никакому лицу, ни сословию не могла ни даровать, ни уступить никакого права, ибо правда и справедливость не могут ни продаваться, ни браться, но существуют сами по себе, независимо от условных отношений".

Право, закон всегда в различной степени есть ограничение свободы, своего рода насилие над человеком (во имя общественного блага, разумеется). Внутреннее сознание Божьей справедливости всегда выражает истинную свободу человека, его стремление к Творцу.

Киреевский строго противопоставил рационализм западной юриспруденции, понятию права, выработанного на Руси и основанного на святости предания и православности жизнеустроения, отчего отчего "внутренняя справедливость брала в нем перевес над внешней формальностью".

Закон, как он сложился в России, по его мнению, это следствие соборного согласия народа, тогда как закон в западном понимании для него есть логическое оформление деятельности отдельных индивидов: "Закон в России не сочинялся, но обыкновенно только записывался на бумагу, уже после того, как он сам собою образовывался в понятиях народа и мало-помалу, вынужденный необходимостью вещей, взошел в народные нравы и народный быт".

Заметим, что в подобном осмыслении права таится и своя опасность: при ослаблении духовного и нравственного начала в общественном бытии возможно воцарение хаоса и полного бесправия.

Киреевский же обратил внимание на то, что ослаблению духовной жизни человека благоприятствует именно рационалистическое превознесение формы над содержанием, формального права над совестью. Рассудок слишком изворотлив, чтобы не попытаться оправдать любое отступление от правды искусственной и искусной коррекцией правовых установлений. По Киреевскому, к этому толкает человека и присущее западному сознанию и психологии самодовольство. "Западный человек, - пишет он, - почти всегда доволен своим нравственным состоянием; почти каждый из европейцев всегда готов, с гордостию ударяя себя по сердцу, говорить себе и другим, что совесть его вполне спокойна, что он совершенно чист перед Богом и людьми, что он одного только просит у Бога, чтобы другие люди все были на него похожи. Если же случится, что самые наружные действия его придут в противоречия с общепринятыми понятиями о нравственности, он выдумает себе особую, оригинальную систему нравственности, вследствии которой его совесть опять успокаивается. Русский человек, напротив того, всегда живо чувствует свои недостатки и, чем выше восходит по лестнице нравственного развития, тем менее бывает доволен собою. При уклонениях от истинного пути он не ищет обмануть себя каким-нибудь хитрым рассуждением, привдавая наружный вид правильности своему внутреннему заблуждению.; но даже в самые страстные минуты увлечения всегда готов сознать его нравственную незаконность".

Это отмеченное Киреевским различие во многом определило и различия в отображении психологии человека в литературах западной и русской. Внутреннее тяготение собственной греховностью, собственным несовершенством, "самокопание", "самоедство", самобичевание слишком очевидны в характере героев именно русской литературыи, по сути, отсутствуют в западноевропейской, почти не проявляясь в ней.

Истоки этого внутреннего различия, очевидно, лежат в различиях типа святости православной и католической. Ведь не кто иной, как св. Франциск Ассизский утверждал, что нет такого греха и несовершенства, какое он не искупил бы своими духовными подвигами. Православным сознанием это воспринимается как следствие духовного самообмана. Величайшие православные подвижники, достигавшие высочайшей степени духовного совершенства, неизменно сознавали себя только при самом начале пути спасения собственной души, пораженной греховностью. Такое состояние именуется, как мы знаем, смирением. "Только смирение, - пишет А.И.Осипов,- проистекающее из познания себя, т.е. познания полного бессилия своего естества в его отдельности от Бога, создает твердую психологическую базу для вечного принятия человеком Бога как единственного источника жизни и всякого блага. Ибо только оно может полностью и окончательно исключить возможность нового горделивого мечтания стать как Бог (Быт.3,5) и нового падения. По существу и подлинное возрождение начинается в жизни христианина лишь тогда, когда он в борьбе с грехом увидит всю глубину поврежденности своей природы, принципиальную ее неспособность в чисто природном порядке, без Бога, совершить полноценное добро и достичь искомого блага". 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.