ИВАНОВ ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВИЧ

(1866-1949)

У современников Вяч. Иванов вызывал противоречивую реакцию: от безусловного восхищения до полного отрицания. Определить однозначно, кто такой Иванов, - задача не из легких. Философ? Но он не создал ни системы, ни метода, а его собственно «философская» позиция весьма противоречива. Основатель новой «синтетической» религии «дионисийство»? Но явно потерпевший неудачу на этом поприще и в конце концов вернувшийся в лоно Церкви. Поэт? Но его стихи настолько «филологичны», что восприятие их даже для вполне образованного читателя не перестает быть проблемой. Ученый? Но филология была для него в большей мере оформлением и подтверждением собственных интуиций, а не наукой. Переводчик? Но кто же тогда, в начале века, не переводил? Духовный вождь русского символизма? Но признавшийся в 1914 году, что символисты «по существу дела вовсе не были ими».

Попробуем пристально всмотреться в эту парадоксальную, великолепную и трагическую фигуру культурной жизни начала 20 века.

Происхождение Вяч. Иванова не содержит, как будто, никакого намека на его будущую роль. Его отец – мелкий чиновник – умер, когда мальчику было всего 5 лет. Мать – внучка сельского священника – заложила в сыне основу религиозного мироощущения. Однако уже в пятом классе гимназии он «сознал себя крайним атеистом и революционером»; восхищался убийцами Александра Второго; увлекался нелегальной литературой. Жизнь, казалось, влекла Вячеслава совсем в другую сторону. Однако материализм и атеизм, которые он начал было исповедовать, парадоксально ложились на его мистическую натуру, в результате чего глубочайшее «влечение к Христу» уживалось в нем с «философским отрицанием религии». И это понятно. Русский религиозный ренессанс, стремившийся установить новые отношения между религией и современной духовной жизнью, выражающей себя в науке и искусстве, был еще впереди. А формы религиозной жизни России 80-х годов молодого Вяч. Иванова устроить не могли.

Закончив в 1884 г. гимназию с золотой медалью, он поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Из него мог бы получиться блестящий ученый. Но вполне возможно, что его захватило бы и набиравшее силу революционное движение. «На родине мне не сиделось, - писал позже Вяч. Иванов, - было душно и жутко. Дальнейшее политическое бездействие – в случае, если бы я остался в России - представлялось мне нравственной невозможностью. Я должен был броситься в революционную деятельность, но я ей уже не верил». Это был новый духовный кризис, выход из которого он определил сам.

По окончании второго курса в 1886 г. он уезжает в Германию, где продолжает образование в качестве одного из лучших учеников знаменитого историка Рима Моммзена. Однако выбор свой он связывает не с историей и даже не с филологией, а с осознанием своего духовного, мистического призвания.

«Как только я очутился за рубежом, - писал Вяч. Иванов позже, - забродили во мне искания мистические и пробудилась потребность сознать Россию в ее идее. Я принялся изучать Вл. Соловьева и Хомякова». Живое переживание «соборности» как духовной проблемы, когда при общности человечества отсутствует какое-либо подавление свободной воли каждого, определит духовный горизонт Вяч. Иванова. Уже одно это – его огромная, неоспоримая заслуга перед русской культурой. В 1889 г. он сформулировал свою главную задачу так: «Да прозвучит в ушах и родственно и ново // Вселенской общины спасительное слово».

У Вл. Соловьева ему была особенно близка идея универсального синтеза Запада и Востока – и прежде всего на основе духовного воссоединения Католической и Православной Церквей. Вера во вселенскую миссию России соединилась у Вяч. Иванова со столь же неколебимой уверенностью во вселенском предназначении Рима. Забегая вперед, стоит сказать, что для него лично  это завершилось отъездом в Рим в 1924 г., и принятием католичества в 1926-м. Причем при переходе в католичество Вяч. Иванов добился у Ватикана разрешения не произносить формулу отречения от Православной Церкви и оказался православным и католиком вместе. В момент произнесения Символа Веры, он, по его собственным словам, «впервые почувствовал себя православным в полном смысле слова» и «испытал великую радость покоя и свободы действий».

Но это будет потом, а пока Вяч. Иванов предпринял поиск универсального символа, который позволил бы встать на путь преодоления глобальной расколотости человечества, являющегося в своей мистической глубине единым Адамом. Он как бы смутно предчувствует, что надвигается эпоха новых, небывалых всемирно-исторических раздоров и пытается противопоставить ей прямо противоположную идею религиозной объединенности человечества.

Сначала Вяч. Иванова увлекла задача изучения материалов по исследованию римской религии в ее вселенской миссии, но знакомство с книгой Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» заставляет его обратиться к истории дионисийских культов в античной Греции.

Попробуем сформулировать общий, суммарный смысл учения, созданного Ивановым.

В работе Ницше он нашел концепцию двух универсальных начал, под знаком которых жил древний эллин, - Аполлона и Диониса. Если первый воплощает собою идеи индивида с присущим ему понятием гармонии и меры, то второй – идею сверхиндивидуального единства, уничтожающего всякую разделенность и ограниченность. Аполлоническое начало созерцательно, дионисийское – экстатично. И в этом экстазе снимаются границы индивидуума, переживающего свое единство с божественным целым.

Если Ницше был принципиальным противником христианства и предлагал через его голову вернуться к духу античности, то Вяч. Иванов пытался объединить «дионисийство» и «соборность», античность и христианство в некое интегральное целое.

Его не раз упрекали в подмене Христа Дионисом, и позднее он должен был уточнить понятие «дионисийство» с токи зрения христиански мыслящего и чувствующего человека. Вот как это звучит в изложении его биографа: «Дионис есть не ЧТО, а КАК: способ вызывать состояние хотя бы восторга и исступления не может явить Утешителя. Дионисийство есть один из аспектов христианства (св. Августин, например), тогда как аполлинийство есть другой его аспект (св. Фома Аквинский).

И все же уже в 1927 году рождаются покаянные строки, написанные человеком, вернувшимся в лоно Церкви:

… Я слышал с неба зов:

«Покинь, служитель, храм, украшенный бесов».

И я бежал и ем в предгорьях Фиваиды

Молчанья дикий мед и жесткие акриды.                  («Палинодия»)

Перед нами - признание в греховной попытке служить «нехристианскому» богу и смирение перед наказанием- постигшей его творческой немотой («молчанья дикий мед»). Синтезировать соборность и дионисийство, Хомякова и Ницше не удалось, но это не значит, что мы должны отвернуться от его идей. Напротив - тем интереснее, сложнее, парадоксальнее обнаружить в них глубочайшую мистическую интуицию, сложное, но цельное и плодотворное, а главное, плодоносящее мирочувствование.

В 1904 г. Иванов издает сборник статей «По звездам», который оказывает неоценимое значение для судеб национальной культуры. В книге он намечает грандиозную программу развития русского искусства. С точки зрения Вяч. Иванова, главной болезнью современного искусства является индивидуализм, возникший в эпоху Возрождения как следствие отпадения от «религиозных импульсов жизни». Если некогда художник выражал в своем творчестве не себя, а коллективную дущу народа, а искусство в целом поднималось до воплощения коллективного стиля эпохи (как это делала архитектура), то Возрождение начало эру индивидуумов. Личность отвергла все внешние религиозные авторитеты и положила в основание  своего творчества «эгоистическую волю». Правда, он полагал, что Возрождение было необходимой ступенью развития для творческой личности, отвергшей именно внешний диктат религиозной нормы, поскольку любое  творчество нуждается во внутренней свободе. В новой эпохне символ  дионисийства указывает на добровольную жертву собственной личностью ради воскрешения и утерждения ее в целостности «соборного» единения.

«Все нужно принять в себя. Как оно есть в великом целом, и весь мир заключить в сердце. Источник всей силы и всей жизни - это временное освобождение от себя и раскрытие души живым струям. Бьющим из самых недр мира. Тогда только человек. Утративший свою личную волю, себя потерявший. Находит свое предвечное истинное воление и делается страдательным орудием живущего в нем Бога, - его носитель, тироносец, богоносец».

В этом пассаже хорошо видна двусмысленность: человек, ставший одновременно и тироносцем и богоносцем, должен служить сразу двум богам - Дионису и Христу, но имя Бога у Вяч. Иванова так и остается неназванным. Так что процитированные покаянные стихи 1927 года были точным осознанием двусмысленности своей мистической проповеди начала 20 века, о чем Вяч. Иванов в 1944 г. сказал еще жестче: «И в ересь темную волхвов // Был ввержен гордостью духовной». Для самого же Иванова в его проповеди на первом плане стояло тогда иное - вера в то, что «индивидуалистическое разделение людей - только переходное состояние», что будущее - это эра «универсального коллективизма».

Из этого следовало, что реальность является действительностью низшего уровня по сравнению с той, которую художник открывает в своем мистическом опыте. Художник-символист поэтому стремится «от реального к реальнейшему». Вяч. Иванов называл это «мистическим реализмом», приходя к выводу, что на высших ступенях творчества художник становится жрецом, а творчество - религией.

Эти идеи получили в русском художественном сознании начала 20 века огромный резонанс. Они говорили об ущербности декадентства, они формулировали мысль об искусстве как выражении высшей универсальной истины, укрепляли веру художника в свое сверхзначение и давали ему сознание религиозного смысла своего дела. В современное искусство был внесен совершенно новый духовный горизонт. Вдохновляющая роль Вяч. Иванова здесь не имеет себе равных.

Надвигающаяся русская революция ощущалась им как предвестие «дионисийского» высвобождения творческих сил человечества, как наступление долгожданной эпохи единства и соборности. Он продолжает сохранять веру в «кормчее» начало русской истории, осуществляющее себя вопреки тому, что у кормила ее реально уже никто не стоит. Откликаясь на газетные сообщения о гибели русского флота в Цусимском проливе, Вяч. Иванов дал удивительную формулу исторического будущего России:

В руке твоих вождей сокрушены кормила;

Се, в небе кормчие ведут тебя цари. («Цусима»)

Однако позже, констатируя фатальную неудачу революции, онобвиняет в этой неудаче интеллигенцию, которую непосредственно представляет: "А прежде всего не мы ли, носители и множители просвещения и свободы духа, издавна творили в России другую Россию и учили народ любить нашу и ненавидеть прежнюю с ее преданием и исторической памятью, религией и государственностью... Слишком дорогую цену давали мы судьбе за срытие мрачных развалин старого строя, и вот расплачиваемся за свободу ущербом независимости, за провозглашение общественной правды - невозможностью осуществить свободу, за самоутверждение в отрыве от целого - разложением единства, за ложное просвещение - одичанием, за безверие - бессилием".

...Оледенел ключ влаги животворной,

            Застыл родник текучего огня.

            О, не ищи под саваном меня!

            Свой гроб влачит двойник мой, раб покорный,

            Я ж истинный, плотскому изменя,

            Творю вдали свой храм нерукотворный.

"Нерукотворный храм" ивановской мысли в последние годы его жизни в России - это значительная и чрезвычайно важная часть его духовного наследия.

Одна из главных работ послеоктябрьских лет под названием "Наш язык" была опубликована в знаменитом сборнике статей о русской революции "Из глубины" (1918). Участие в нем Иванова "читалось" прежде всего как причастность к общей позиции, объединившей представителей русской интеллигенции, "веховских" авторов, которым, как подчеркивал П. Струве в своем предисловии к книге, "одинаково присуще и дорого убеждение, что положительные начала общественной жизни укоренены в глубинах религиозного сознания и что разрыв этой коренной связи есть несчастие и преступление".

Язык, по Иванову, "есть одновременно дело и действенная сила", соборная среда, "совокупно всеми непрестанно творимая и вместе предваряющая и обуславливающая всякое творческое действие в самой колыбели его замысла", "создание духа народного и Божий народу дар".

Иванов, выводя национальную языковую стихию в мощный и всеобъемлющий поток мировой культуры, хочет отстоять хранительные функции языка. Он декларирует основополагающий принцип своей религиозно-философской эстетики - вертикаль духа, перенося его на язык. "Заговорить по-русски" для Иванова - это "вспомнить Мать сыру-Землю с ее глубинною правдой и Бога… с Его законом". Иными словами, язык хранит в глубинах своей народно-национальной основы религиозное измерение жизни.

"Через язык, - продолжает Иванов, - невидимо сопричастны мы самой древности". Через язык, а точнее через культурную прививку эллинского духа, преображенного святостью церковно-православной веры, русское слово стало отмеченно печатью боговдохновенности, благодаря духовному подвигу святых Кирилла и Мефодия, создателей русской письменности. Эта зримая, непрерываемая нить Божественного духовного преемства вплетена в духовный стержень существования нации, являясь его основой и определяя мессианский ореол России и ее народа. «С таким языком народ наш не мог не исполниться верою в ожидающее его религиозное вселенское дело».

Особо остро эти идеи звучали на фоне новой орфографической реформы, общего обмирщения и засилия русского языка уродливыми канцеляризмами и нововведениями советского времени.

События 1917 года, гражданская война и разруха стали безжалостным фоном для религиозно-философских построений жизнетворчества, что дало повод современникам иронически констатировать "обратное подобие "соборности" в русском коммунизме". Для Иванова же было характерно изменение взглядов на русскую революцию, от оптимистического в начале 1917 года до пессимистического к концу того же года. "На основной вопрос русской революции, этого прообраза грядущих мировых событий, "с Богом ты или против него?" Вячеслав Иванов твердо ответил: "С Богом", - напишет потом Федор Степун.

В одной из первых же своих статей ("Революция и народное самоопределение", 1917) Иванов диагностирует революционное состояние России как "болезненное, изобличаемое грозными симптомами все растущего безначалия и общей разрухи", видя в этом "распадение целостного духовного организма народного на мертвые части". И главное: "Революция протекает внерелигиозно. Целостное самоопределение народное не может быть внерелигиозным".

Говоря о влиянии Вяч. Иванова на русскую культуру в качестве поэта и философа-проповедника, можно было бы сравнить его с большим и плотным небесным телом, сила притяжения которого придает окружающему пространству особенную кривизну, изменяя линии гравитационного поля. В этом смысле присутствие Иванова в русской культуре 20 в. огромно и неоспоримо. Следы его «притяжения» можно найти там, где ни о каком прямом влиянии не может быть и речи, будь то Ахматова, Мандельштам или Пастернак.

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.