ГУМИЛЕВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ

(1886—1921)

 

                                Я не прожил, я протомился

                           Половину жизни земной,

                           И, Господь, вот Ты мне явился

                           Невозможной такой мечтой.

                           Вижу свет на горе Фаворе

                           И безумно тоскую я,

                           Что взлюбил и сушу и море,

                           Весь дремучий сон бытия;

                           Что моя молодая сила

                           Не смирилась пред силой Твоей,

                           Что так больно сердце тоимла

                           Красота твоих дочерей.

                           Но любовь разве цветик алый,

                           Чтобы ей лишь мгновенье жить,

                           Но любовь разве пламень малый,

                           Что ее легко погасить?

                           С этой тихой и грустной думой

                           Как-нибудь я жизнь дотяну,

                           А о будущем Ты подумай,

                           Я и так погубил одну.           (1916)

Чекисты, расстреливавшие Гумилева, рассказывали, как потрясло их его самообладание:

-         И чего он с контрой связался? Шел бы к нам – нам такие нужны!

Среди великих поэтов Серебряного века, измученных сомнениями, подорванных компромиссами и обессиленных предчувствиями, Гумилев – уникальный пример, когда человек не просто абсолютно предан идеалу, но практически, невзирая ни на какие обстоятельства, готов соответствовать ему. Включая и «режим», которому однажды присягнул.

Крещеный в православии, он и среди скептических интеллигентов, и среди крутых большевиков продолжает при виде каждой церкви осенять себя знамением.

На своем веку он много сражался. В его воинственности можно усмотреть восторженно принятое наследие протекших  времен. Только воинственность эта не имеет грубого характера и не отталкивает от себя.

                           Солдаты громко пели, и слова

                           Невнятны были, сердце их ловило:

                           «Скорей, вперед! Могила так могила!

                           Нам ложем будет свежая трава,

                           А пологом – зеленая листва,

                           Союзником – архангельская сила».

                           Так сладко эта песнь лилась, маня,

                           Что я пошел, и приняли меня,

                           И дали мне винтовку и коня,

                           И поле, полное врагов могучих,

                           Гудящих грозно бомб и пуль певучих,

                           И небо в молнийных и рдяных тучах.

                           И счастием душа обожжена

                           С тех самых пор; веселием полна

                           И ясностью и мудростью, о Боге

                           Со звездами беседует она,

                           Глас Бога слышит в воинской тревоге

                           И Божьими зовет свои дороги.                    («Пятистопные ямбы»)

Утонченный воиг, холеный боец характеризует себя так: «Я не герой трагический, я ироничнее и суше». И правда: у него если и не сухость, то большая сдержанность, его не скоро растрогаешь, он очень владеет собой и своего лиризма не будет расточать понапрасну. Вот сильнейшие и характернейшие его строки о войне:

                           Как собака на цепт тяжелой,

                           Тявкает за лесом пулемет,

                           И жужжат шрапнели, словно пчелы,

                           Собирая ярко-красный мед…

Конкретность предельная. Сверхзадача – запредельная. Природная мистерия, господня жатва, пиршество полнокровного( или кровавого) естества, осязание доблести и милосердия. Реальная история – вне этой идеальной фрески.

Гумилев «не узнает» Россию во вставшей из кровавого хаоса Советской республике – но он и реальную старорежимную Россию отказывается разглядеть под блоковскими туманами. По броскому, но точному определению одного из его исследователей, Гумилев не замечает ни Свиной, ни Святой Руси: Свиная ему не интересна, Святая неосуществима (Марина Тимонина).

То есть: место России – свято, а самой России нет.

                           Ты прости нам, смрадным и незрячим,

                           До конца униженным, прости!

                           Мы лежим на гноище и плачем,

                           Не желая божьего пути…

Это и есть гумилевская Россия – развоплощенная, не удержавшая облика.

В идеале:

                           Золотое сердце России

                           Мерно бьется в груди моей.

В реальности:

                           Русь бредит богом, красным пламенем,

                           Где видно ангелов сквозь дым…

В принципе – бог есть, и ангелы видны. Но неодолим хаос.

Откроем последний, еще прижизненный сборник Н.С. Гумилева, вышедший в 1921 году за несколько дней до того, как автор был расстрелян, - «Огненный столп». По мнению читателей и критиков это самое зрелое, самое высокое творение поэта. Многозначительно само название сборника: оно напоминало ветхозаветной Книге Неемии, где рассказано о восстановлении разрушенного Иерусалима. Неемия, служивший при дворе персидского царя Артаксеркса, отправился в родной край, чтобы помочь возрождению города, устройству жизни собратьев, уцелевших от египетского плена, и утвердить древние законы, которые Бог некогда передал Моисею. Вспоминая, как Господь вывел сынов Израилевых из Египта, пророк говорит: «В столпе облачном Ты вел их днем и в столпе огненном – ночью, чтобы освещать им путь, по которой идти им» (9,12). Первое стихотворение сборника называется «Память». Это память о собственном жизненном пути, который представлен здесь как смена душ в едином теле и память о Храме человеческой культуры, вечно разрушаемом и вечно возводимом человеческими усилиями:

                           Я – угрюмый и упрямый зодчий

                           Храма, восстающего во мгле.

                           Я возревновал о славе Отчей,

                           Как на небесах, и на земле.

                           Сердце будет пламенем палимо

                           Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

                           Стены Нового Иерусалима

                           На полях моей родной страны.

В стихотворении ощутимо борение противоположных чувств, как это было и в последние годы поэта. Его поэтическая и организаторская деятельность в эти годы поражает масштабами и энергией. Он работает как переводчик и теоретик перевода в издательстве «Всемирная литература», организованном М. Горьким, готовит сборники «Шатер» и «Огненный столп», публикует стихи в разных изданиях, выступает с лекциями и чтением стихов, участвует в организации литературной студии «Дом искусств» и ведет в ней занятия, избирается председателем Петроградского отдела Всероссийского Союза поэтов… И все это – в условиях голодного, нищенского быта, что не помешало ему, по воспоминаниям современников, заражать всех своим энтузиазмом, никого не подавляя своим авторитетом. Но стихи, раскрывающие авторскую душу, свидетельствуют о неотступной тревоге. В стихотворении «Память» можно уловить сложную систему перекличек с Апокалипсисом. Образ Нового Иерусалима – это и напоминание о подвиге Неемия-строителя и о Страшном суде, когда от лица Судии «Бежало небо и земля»:

«И увидел я новое небо и новую землю: ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет; И вот я Иоанн увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр; Апок. 21, 1-2).

Возведение счастливого царства поэту, вослед за Иоанном Богословом, видится в трагическом свете:

        И тогда повеет ветер странный –

                                    И прольется с неба страшный свет:

                                    Это Млечный путь расцвел нежданно

                                    Садом ослепительных планет.

                                    Предо мной предстанет, мне неведом,

                                    Путник, скрыв лицо, но все пойму,

                                    Видя льва, стремящегося следом,

                                    И орла, летящего к нему.

                                    Крикну я… но разве кто поможет,

                                    Чтоб моя душа не умерла?

                                    Только змеи сбрасывают кожу.

                                    Мы меняем души, не тела.

            Поэт, для которого нет ничего выше творящего слова, социальные потрясения воспринимает острее всего через родной язык. Все в том же сборнике помещено стихотворение «Слово», источник которого ясно указывает сам автор:

                                    В оный день, когда над миром новым

                                    Бог склонял лицо свое, тогда

                                    Солнце останавливали словом,

                                    Словом разрушали города.

                                    И орел не взмахивал крылами,

                                    Звезды жались в ужасе к луне,

                                    Если, точно розовое пламя,

                                    Слово проплывало в вышине.

                                    А для низкой жизни были числа,

                                    Как домашний, подъяремный скот,

                                    Потому что все оттенки смысла

                                    Умное число передает.

                                    Патриарх седой, себе под руку

                                    Покоривший и добро и зло,

                                    Не решаясь обратиться к звуку,

                                    Тростью на песке чертил число.

                                    Но забыли мы, что осиянно

                                    Только слово средь земных тревог,

                                    И в Евангелии от Иоанна

                                    Сказано, что слово это – Бог.

                                    Мы ему поставили пределом

                                    Скудные пределы естества,

                                    И, как пчелы в улье опустелом,

                                    Дурно пахнут мертвые слова.

            Вообще сборник «Огненный столп» кажется наделенным каким-то проницающим взглядом в будущее. Здесь мысли о добром хлебе, любимой женщине, розовой заре и бессмертных стихах соседствуют с ощущением вечной недоступности желанного – «Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать», здесь ощущение свободы от пределов времени и пространства, полета на «заблудившемся трамвае» «через Неву, через Нил и Сену» обрывается приземленной, жуткой конкретностью:

                                    Вывеска…кровью написанные буквы

                                    Гласят «Зеленн′ая», - знаю, тут

                                    Вместо капусты и вместо брюквы

                                    Мертвые головы продают.

                                    В красной рубашке, с лицом, как вымя,

                                    Головы срезал палач и мне,

                                    Она лежала вместе с другими

                                    Здесь в ящике скользком на самом дне.

            Но в стихах последнего сборника нет ни жалобы, ни отчаяния, ни сомнения в избранном пути. В стихотворении «Мои читатели» слышится мотив прощания – бесстрашного и светлого, как сама поэзия Гумилева:

                                    Я не оскорбляю их неврастенией,

                                    Не унижаю душевной теплотой,

                                    Не надоедаю многозначительными намеками

                                    На содержимое выеденного яйца,

                                    Но когда вокруг свищут пули,

                                    Когда волны ломают борта,

                                    Я учу их, как не бояться,

                                    Не бояться и делать, что надо.

                                    И когда женщина с прекрасным лицом,

                                    Единственно дорогим во всей вселенной,

                                    Скажет: «Я не люблю вас»,

                                    Я учу их, как улыбнуться,

                                    И уйти, и не возвращаться больше.

                                    А когда придет их последний час,

                                    Ровный, красный туман застелет взоры,

                                    Я научу их сразу припомнить

                                    Всю жестокую, милую жизнь,

                                    Всю родную, странную землю

                                    И, представ перед ликом Бога

                                    С простыми и мудрыми словами,

                                    Ждать спокойно Его суда.

            Когда, узнав об аресте, ученые и литераторы бросились выручать Гумилева, Бакаев, главный питерский чекист, переспросил:

-               Какой-какой? Гумилевский? Не слыхал про такого. Да на что он нам – у нас свои поэты есть.

Чего стоили «свои», знает история.

Гумилев – вне этой истории. И быть может благодаря этому русская поэтическая сокровищница богата такими строками:

                           Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

                           А жизнь людей – мгновенна и убога.

                           Но все в себе вмещает человек,

                           Который любит мир и верит в Бога.

                                                                           («Фра Беато Анджелико»)

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.