ГОНЧАРОВ ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

(6(18).06.1812 – 1891)

 

Более ста лет назад Д.С. Мережковский попытался определить своеобразие религиозности Гончарова-писателя: "Религия, как она представляется Гончарову, – религия, которая не мучит человека неутолимой жаждой Бога, а ласкает и согревает сердце, как тихое воспоминание детства".

Действительно, христианство присутствует в романах Гончарова "стилистически" сдержанно, неакцентированно. Однако за этим спокойствием, как всегда у автора "Обломова", скрывается глубинный трагизм земного бытия человека, проблема духовной жизни и смерти.

Естественно, что привычка апеллировать к совершенно иным категориям при анализе гончаровского творчества порождает вопрос: в самом ли деле Гончаров жил столь сосредоточенной и углубленной духовной жизнью, чтобы можно было трактовать его творчество преимущественно в православном духе? Вопрос о духовной жизни Гончарова принципиально ясен, хотя и требует серьезной детальной проработки. Всю свою жизнь романист думал и писал о главном в человеческой жизни: о духовной смерти, очищении и воскресении человека, о приближении к идеалам Евангелия. С уверенностью можно сказать, что все остальные без исключения вопросы были для Гончарова второстепенными.

Судя по всему, в нежном возрасте будущий писатель, в роду которого были староверы, получил простое, но крепкое религиозное воспитание. Вера его не проходила через горнило высоких сомнений. Как это было у Достоевского, он верил просто, ровно, верил сердцем, а не умом.

Из письма И.А. Гончарова: «Я с умилением смотрю на тех сокрушенных духом и раздавленных жизнью старичков и старушек, которые, гнездясь по стенке в церквах или в своих каморках перед лампадой, тихо и безропотно несут свое иго – и видят жизнь и над жизнью высоко только крест и Евангелие, одному этому верят и на одно надеются! Отчего мы не такие! «Это глупые, блаженные», – говорят мудрецы, мыслители. Нет – это люди, это те, которым открыто то, что скрыто от умных и разумных. Тех есть Царствие Божие, и они сынами Божиими нарекутся!».

Исповедуя православную религию как религию «сердца», Гончаров в споре с философом В.С. Соловьевым настаивал на невозможности «улучшать» Божью мудрость мудростью человеческой: «Вера – не смущается никакими «не знаю» – добывает себе в безбрежном океане все, чего ей нужно. У ней есть единственное и всесильное для верующего орудие – чувство, и она добывает им все, что ей нужно. У разума ничего нет, кроме первых, необходимых для домашнего, земного обихода знаний, т.е. азбуки всеведения».

Все книги Гончарова, включая и «Фрегат «Паллада», буквально насыщены христианскими темами и мотивами. Остановимся лишь на двух из них.

Главная евангельская заповедь, заповедь любви была определяющей не только для Гончарова-человека, но и для Гончарова-писателя. Тема любви раскрывается в его произведениях не только как «отношения полов», у нее более общий смысл. В гончаровской философии любви преломилась христианско-евангельское учение об очищающей и спасительной миссии любви в мире насилия и вражды.

«…Любовь ведь первый долг… тут и любовь матери, сына, мужа, жены и просто любовь к ближнему», – писал Иван Александрович своим сестрам. Норма любви, к которой так или иначе стремятся все гончаровские герои есть одновременно и норма жизни вообще, нравственный стержень жизни, «первая евангельская заповедь». Любовь отделяет «человека от всех не человеческих организмов» – это слова из «Обрыва». А в романе «Обломов» сказано, что «любовь с силою Архимедова рычага движет миром… в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой истины и блага». То же и «Обыкновенной истории»: «Любить – значит не принадлежать себе, перейти в существование другого… жить в бесконечном».

Самая любовь в романах Гончарова неизменно связана с обращением к Богу, любовь земная неизменно вызывает за собой религиозное чувство, еще более высокое и чистое. В романе «Обломов» каждая из героинь связывает свое чувство к Илье Ильичу с верой Провидение, хотя и по-разному. Так, сердечная и добрая Агафья Матвеевна «только молила Бога, чтоб он продлил веку Илье Ильичу и чтоб он избавил его от всякой «скорби, гнева и нужды», а себя. Детей своих и весь дом предавала на волю Божию». Ольга ильинская же любит сознательно, личностно, ее любовь тоже проникнута религиозностью, но иначе: «Жизнь – долг, обязанность, следовательно, любовь – тоже долг: мне как будто Бог послал ее… и велел любить».

Любовь Веры в «Обрыве» вся проникнута религиозным чувством и религиозным пафосом. «Падение» героини у Гончарова – событие телесно-чувственное, оно не затрагивает религиозных основ ее личности. Ее требования к человеческой морали от начала до конца романа остаются на чрезвычайно высоком, почти недосягаемом уровне. Марк не смог обратить ее в свою нигилистическую веру. Она убеждается, что сами противники религиозного учения «черпают из него же, что, наконец, учение это – есть единственный, непогрешимый, совершеннейший идеал жизни, вне которого остаются только ошибки». Ее любовь к Марку основана  на желании «воротить его на дорогу уже испытанного добра и правды, сначала в правду любви… а там и дальше, в глубину ее веры, ее надежд».

Здесь важна обозначенная автором последовательность: любовь между мужчиной и женщиной, по Гончарову, есть лишь первая ступень любви христианской, ее составная часть. Совершенно очевидно, что автор «Обломова» и «Обрыва» настаивает на той интерпретации любви, которую дало христианство и которую можно отыскать, например, у апостола Павла: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто» (1 Кор. 13:2). Столь высокого критерия любви, наверное, не выдерживает ни один из гончаровских героев, но многие из них стремятся к совершенству в любви.

Последняя часть «Обломова», думается, есть попытка Гончарова «переложить» апостола Павла на язык реальных человеческих отношений в 19 веке. Однако ни Андрей Штольц, который «имеет всякое познание и всю веру», ни добродушный и нежный, как голубь, Илья Обломов, который «не завидует, не превозносится, не гордится», все же «не имеют любви» или, скорее, не обретают ее по разным причинам.

Любовь для Гончарова – это форма проявления «сердечной», а не головной веры. Она, как это принято и в христианском учении, уравнивает людей в их человеческом существе. Мораль милосердно сведена автором к непосредственным чувствам человека, она лишена интеллектуальной основы. Важно, что любой человек не извергнут из среды человечества и из церкви, сохраняя возможность через любовь достигнуть нравственного совершенства.

Известно, что Евангелие было настольной книгой И.А. Гончарова. И если реминисценции из Нового Завета в его произведениях встречаются часто, то гораздо труднее заметить в них цитаты или упоминания персонажей из Ветхого Завета. Один из немногих случаев – Иов, который, судя по общим жизненным установкам писателя, был ему близок и созвучен его духовному настрою. Ведь в письмах Гончарова довольно часто встречается известный евангельский стих: "Претерпевший до конца, той спасется". О терпении как одной из главных христианских добродетелей романист размышлял постоянно, но, разумеется, не отвлеченно, а в контексте раздумий о собственном жизненном пути.

Образ Иова как символа полного и абсолютного полагания человека на волю Божию, как символа бескрайнего терпения бед и страданий ради верности Богу своему, конечно, был хорошо известен Гончарову, но встречается в его произведениях лишь дважды.

Во "Фрегате "Паллада" (глава "До Иркутска") описывается встреча с ямщиком Дормидоном, который вез писателя от Жербинской станции во время его возвращения из кругосветного путешествия. Дормидон рассказывает "барину" о постигших его бедах. Сначала романист воспринимает его страдания невсерьез и лишь потом ему на ум приходит образ страдальца Иова: "Встретил еще несчастливца. "Я не стар, – говорил ямщик Дормидон, который пробовал было бежать рядом с повозкой во всю конскую прыть, как делают прочие, да не мог, – но горе меня одолело". Ну, начинается обыкновенная песня, думал я: все они несчастливы, если слушать их, "Что ж с тобой случилось? - спросил я небрежно. "Что? Да сначала, лет двадцать пять назад, отца убили…" Я вздрогнул… Я боязливо молчал, не зная, что сказать на это. "Потом моя хозяйка умерла: ну Бог с ней! Божья власть, а все горько!" - "Да, в самом деле он несчастлив, - подумал я: - что же еще после этого назвать несчастьем?" - "Потом сгорела изба, - продолжал он, - а в ней восьмилетняя дочь… Женился я вдругоряд, прижил два сына; жена тоже умерла. С сгоревшей избой у меня пропало все имущество, да еще украли у меня однажды тысячу рублей, в другой раз тысячу шестьсот. А как нажил-то! Как копил! Вот как трудно было!" Мне стало жутко от этого мрачного рассказа. "Это страдания Иова!" - думал я, глядя на него с почтением… Дормидон претерпел все людские скорби - и не унывает... А мы-то: палец обрежем, ступим неосторожно..."

Как и у библейского Иова, терпение Дормидона выказывает его особую отмеченность Богом, ибо Сам Господь говорит: "Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю" (Откр. 3, 19). Согласно православному учению, скорби приближают человека к Богу. Св. Иоанн Златоуст говорит: "Кто здесь не имеет скорби, тот чужд и радости о Бозе". Вот почему Гончаров смотрит на Дормидона "с почтением".

Кажется, внутренняя, скрытая от посторонних глаз жизнь Гончарова не была благополучной, ибо один из главных его мотивов – терпение, о котором он пишет не раз, – и, в частности, в "Необыкновенной истории", посвященной многолетней истории сложных отношений Гончарова со своим другом-врагом Тургеневым, который, по его мнению, использовал в своих романах "лучшие перлы" из ненапечатанного еще, но уже известного Тургеневу "Обрыва". Жизнь Гончарова, как показывает это малоизвестное исповедальное произведение, превратилась в страшный кошмар, выход из которого писатель искал в старости уже не в деятельности, не в общении с сильными мира сего или с друзьями, но прежде всего в Боге, в терпении посланных Господом страданий.

"Необыкновенная история" обнажила "душевные язвы" Гончарова – "всеми оставленного, страждущего": "Мешают, грозят со всех сторон, рвут из-под рук и дают другим. Как не убить не только всякую охоту писать, но и самого человека! И убили!" И все же главный мотив и тон "Необыкновенной истории" созвучен Книге Иова: "Я постараюсь "претерпеть до конца"". Здесь Гончаров цитирует уже Евангелие от Матфея: "Претерпевший до конца, той спасется" (24, 13).

Так неожиданно несколько случайных, на первый взгляд, упоминаний имени библейского страдальца Иова приоткрывают завесу внутренней жизни Гончарова, тщательно скрываемой даже от многих близких ему при жизни людей.

Говоря об ориентации Гончарова на православную традицию, нельзя не сказать об одном чрезвычайно важном обстоятельстве. Речь идет об органично присущем Гончарову чувстве «меры» во всех сферах человеческой жизни. В русском православии проявился так или иначе тот максимализм, который составляет одну из важнейших особенностей русской национальной ментальности. Принимая и горячо исповедуя православие, романист сторонится многообразных проявлений религиозного максимализма, увеличивающего»обрыв» («бездну») между религией и жизнью, обществом. Гончаров не отделял религиозные понятия от понятий культуры, общественной практики. В этом смысле он предвосхитил идеи многих русских философов начала ХХ века, явно ощущавших необходимость религиозной реформы.

Несомненно, глубокая и живая религиозность романиста была духовным источником его творчества и исходила из стремления «очеловечить человека», смягчить его. При этом религия ощущается им как наиболее мощный «рычаг» изменения и преобразования собственно светской жизни, общества, человека. Ему было чуждо проявлявшееся в русской религиозной жизни его времени желание противопоставить «земное» и «небесное». По мнению Гончарова, религия не должна отворачиваться от светской жизни, ее противоречий, а напротив имеет возможность и должна духовно контролировать этот процесс.

«Мыслители говорят, что ни заповеди, ни евангелие ничего нового не сказали и не говорят, тогда как наука прибавляет ежечасно новые истины. Но в нравственном развитии дело состоит не в открытии нового, а в приближении каждого человека и всего человечества к тому идеалу совершенства, которого требует евангелие, а это едва ли не труднее достижения знания. Если путь последнего неистощим и бесконечен, то и высота человеческого совершенства по евангелию так же недостижима, хотя и не невозможна! Следовательно – и тот и другой пути параллельны и бесконечны!»

Задолго до возникновения в начале ХХ века религиозно-философских обществ, поставивших вопрос о необходимости церковной реформации и обновлении христианства, когда, по словам В. Розанова, «идеалы церкви ужасно как высоки», а «люди ужасно как плохи», Гончаров спокойно и серьезно всем своим творчеством утверждал мысль о самой тесной и притом житейски понятной, почти «бытовой», а не только бытийной связи человека с Богом.

Пытаясь преодолеть максималистские и аскетические устремления православия, Гончаров стремится к тому, чтобы устранить противоречие между категориями «долга» и «счастья», противоречие, так отчетливо проявившееся в романах его современника И.С. Тургенева. Более того, излагая свои религиозные воззрения, романист не избегает употреблять не только слово «счастье», но и «наслаждение». По Гончарову, «аскетическое направление тоже мешает… быть человеком, а другим ничем на сей земле он быть не может и не должен».

Здесь-то и выявляются наиболее принципиальные расхождения писателя с такими великими его современниками, как Л. Толстой и Ф. Достоевский. Гончаров не пытается дать идеал «в чистом виде» – вроде князя Мышкина, ибо понимает его несомненную утопичность, оторванность от реальности. Он предпочитает идеал, вырастающий из самой действительности, его интересует самый процесс исторического движения общества к этому идеалу, промежуточные ступени, механизм взаимодействия идеала и реальности. Отсюда его пристальный интерес к закономерностям смены эпох, к жизни общества…

Герои Достоевского и Толстого руководствуются в своем поведении и выявляют свою духовную сущность как бы посредством «надмирных» идеалов. Высшая точка в их духовном развитии – размышление «наедине» с Богом, наедине с собой, своей совестью. Герой Гончарова – человек принципиально общественный, религиозность которого включает в себя и «счастье», и «наслаждение», и «комфорт». Петр Адуев из «Обыкновенной истории» настаивает на том, что «мы принадлежим к обществу… которое нуждается в нас». Что же, по мнению Гончарова, соединяет «тот» и «этот» мир? Бога и личность, живущую в обществе?

Кроме любви их соединяет труд. По мысли писателя, Бог наделяет людей своими «дарами», а люди возвращают ему «плод брошенного им зерна» (т.е. «долг»), преобразуя и украшая землю, трудясь на ней, превращая пустыни, как сказано во «Фрегате «Паллада»», «в жилые места». Человек, трудясь, открывает новое и преобразует старое, двигая вперед историю, развивая цивилизацию. В представлении писателя исторический процесс не есть человеческое изобретение, но – воля Провидения. С религиозной точки зрения труд у Гончарова есть реальное, общественное выражение веры человека в Бога, «действие после понимания».

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.