АДЕЛАИДА  КАЗИМИРОВНА  ГЕРЦЫК 

(16.02.1874—1925)

В зимней Москве 1911 года в квартире издателя Дм. Жуковского в Кречетниковском переулке состоялась встреча трех поэтов, у которых только что вышли первые сборники. Поэт и знаток искусств Максимилиан Волошин слыл в Москве первооткрывателем талантов. С восторженностью увлекающегося человека, он привел 18-летнюю Марину Цветаеву, уже поражавшую силой своих стихов, знакомиться с хозяйкой – признанной поэтессой Аделаидой Казимировной Герцык-Жуковской.

Марина позже вспоминала об этой встрече: "Макс живописал мне ее: глухая, некрасивая, немолодая, неотразимая. Любит мои стихи, ждет меня к себе. Пришла и увидела – только неотразимую. Подружились страстно". Аделаиде Казимировне было тогда около тридцати пяти лет. Позади остались нелегкие годы поисков собственных, индивидуальных путей  в философии и творчестве.

 

В сонете 1914 года «Учителя» она скажет:

Как много было их, — далеких, близких,
Дававших мне волнующий ответ!
Как долго дух блуждал, провидя свет,
Вождей любимых умножая списки,
Ища все новых для себя планет
В гордыне Ницше, в кротости Франциска,
То ввысь взносясь, то упадая низко!
Так все прошли, — кто есть, кого уж нет...
Но чей же ныне я храню завет?
Зачем пустынно так в моем жилище?
Душа скитается безродной, нищей,
Ни с кем послушных не ведя бесед...
И только в небе радостней и чище
Встает вдали таинственный рассвет.

 

Аделаида, рано лишившись матери, росла и воспитывалась со своей младшей сестрой Женей. По воспоминаниям Евгении Казимировны, Ада росла вдумчивым, замкнутым ребенком, проявляя настойчивость в учении. К поступлению в московский дворянский пансион ее готовил поэт-народник Карлин, который и привил ей вкус к сочинительству. Учитель и ученица часами сидели в классной комнате, сочиняя каждый – свое.

Сама поэтесса, склонная к самоанализу, позже в своих статьях, посвященных детской психологии, размышляла над тем, какова роль в формировании человека его детских игр, как в этом может проявиться характер и индивидуальность. И считала, что игры и весь строй детства – основополагающий материал характера, "завязь будущего" человека.

«Мое детство протекло без всяких религиозных обрядностей. Меня не водили в церковь: у меня не было преданной няни, убеждающей класть земные поклоны в углу детской перед темной иконой и повторять за ней трудные, непонятные слова молитвы. Не было мифической обстановки, которой жаждет душа ребенка, того тайного значения и смысла, который красит и углубляет обыденную жизнь.

Помню себя совсем маленькой в яркое солнечное утро, зажженную солнцем столовую с накрытым чайным столом, на котором ослепительно сверкают серебряные ложечки. Большие еще не встали. Мне сразу бросается в глаза предмет, который я в комнатах никогда не видала: на полу лежит несколько душистых, едва распустившихся березок, и горничная засовывает одну из них в угол за диван.

«Что это? Зачем?» — спрашиваю я. «Троицын день»,— объясняют мне. Мне ново и непонятно это слово; оно мне ничего не говорит, я удивительно быстро и радостно связываю оба представления и только оживленно допытываюсь: «всегда так бывает?» — «Всегда,— говорит горничная,— а вот вечером пойдем на реку венки в воду кидать».

Все становится празднично и необычайно в моих глазах. Я хочу помогать расстилать березки, накрывать на стол. Мне дают нести бумажный мешок с сахаром, и я, выпустив его из рук, роняю на пол. Белые кусочки с грохотом рассыпаются и раскатываются на полу, сверкая на солнце. Я стою над ними.

Троицын день... березки... рассыпанный сахар... Все это вместе...

«Знаешь,— говорю я радостно маленькой сестре,— это тоже всегда так надо! Каждый раз, когда будет Троицын день, надо рассыпать весь сахар... Это всегда так бывает!» и воодушевленно я ползаю вместе с ней и собираю сахар. Что-то вроде представления о разрушенном сахарном дворце мелькает в моем воображении. Раз в году должны гибнуть все белые сахарные дворцы.

Этот новый обряд, новая случайность, возведенная в обычай, не были забыты. В следующий год, когда наступил Троицын день, в памяти встала прошлогодняя картина, и я во что бы то ни стало упорно жаждала осуществить наш обряд. Нельзя было сделать это при всех, и я, уведя сестру в кладовую и взяв с собою сахарницу, опрокинула ее на пол, и мы опять ползали и подбирали, и было весело. И еще года два помнили и выполняли мы наш бедный бессмысленный обряд, прячась от взрослых, как прячется сектант, совершая свое тайное моление…

Вспоминая теперь свои детские представления, я вижу, что все они имели в основе случай, стремящийся найти себе санкцию и стать законом. Это была потребность упорядочивать жизнь, давать окружающему чудесные объяснения, чтить непонятную незримую силу и принимать от нее приказания...

Вероятно, если бы я росла в набожной среде, меня больше всего привлекала бы обрядовая сторона религии. Мне нужен был этот категорический императив, ни на чем не основанный здесь на земле и про который нельзя спрашивать: откуда он? Во мне жила бессознательная грусть по ярким языческим празднествам древних предков, по жертвенникам, с которых густые черные клубы дыма поднимаются к синему небу, по пестрым процессиям с песнями и в венках, по страху и тайнам, которыми объят был мир. Робко и неумело воссоздавала я обрывки прежнего».

Имя Аделаиды Герцык появилось в периодической печати в самом начале века как переводчицы и автора небольших литературно-критических и мемуарных эссе, опубликованных в серьезных журналах.

Первая значительная стихотворная публикация поэтессы появилась в 1907 году в крупном альманахе символистов "Цветник Ор. Кошница первая" и встретили восторженный отклик в кругу поэтов-символистов. Поэтессу называли полушутя-полусерьезно: "сивиллой, пророчицей, вещуньей – так много было в стихах мистически-сказочных мотивов, предсказаний, предчувствий. Трагизм одинокой, ищущей души, затерянной в равнодушии и скептицизме мира, тонкость лирических описаний, ритмичность поэзии Герцык, все это было отмечено в рецензиях маститых поэтов на выход первого и единственного в ее жизни поэтического сборника 1910 года.

В 1908 году Аделаида Герцык вышла замуж за Дмитрия Евгеньевича Жуковского, биолога, издателя, переводчика философской литературы. С 1905 года Дмитрий Жуковский издавал в Петербурге журнал "Вопросы Жизни" в редакции которого сотрудничали: Н.Бердяев, С.Булгаков, Дм.Мережковский, Вяч. Иванов, А. Блок, А. Белый, Ф. Сологуб. Московская квартира Жуковских стала в десятые годы своего рода литературно-философским салоном, в котором собирались Н. Бердяев, Л. Шестов, М. Цветаева, М. Волошин и другие философы и поэты, высоко ценившие ум, душевность и образованность Аделаиды Казимировны.

А хозяйка дома воспитывала двоих сыновей, на первый взгляд вела обычную жизнь светской московской дамы с приемами, завтраками, музицированием, вечерними беседами в гостиной при зажженных свечах. Она вязала ажурные шарфы, похожие на ожерелье или тонкую сеть, слушала разговоры своих гостей, редко говорила сама, потому что развивалась все сильнее глухота, которой она немного стеснялась. Ничего, пожалуй, и не было в ней особенного. Только глаза – огромные, почти всегда грустные, поблескивали в неверном свете свечей, выдавая напряженность работы внутренней, душевной, что ни на минуту не прекращалась. И она по-прежнему писала стихи, пряча их в стол:

Благослови меня служить Тебе словами –

Я кроме слов не знаю ничего –

Играя, их сплетать причудливо венками

Во имя светлое твое.

Пошли меня слугой в далекие державы

И засвети передо мной свой Лик.

В веселии моем – увидят Твою славу

И в немощи моей – как Ты велик.

Дозволь, чтоб песнь моя казалась мне забавой,

А дух сгорал в любви к Тебе – дозволь!

Пока не тронешь ты души моей бесправой,

Слова немеют в тягости неволь,

А в сердце стыд и горестная боль. (1911)

 

Революция застала семью Герцык-Жуковских в Крыму. Муж Аделаиды Казимировны, профессор Симферопольского университета, работу потерял, попав из-за своего происхождения в число лишенцев, как и вся семья. Небольшое имение было конфисковано новой властью. Аделаида Герцык оказывается оторванной от привычного для нее окружения. Ей уже не придется вырваться из Крыма. Ее ждут тяжелейшие восемь лет жизни, в которой будут гражданская война, голод, который едва не унесет ее детей, разлука с близкими. Однако именно в эти годы она напишет лучшие свои стихи, в которых еще больше углубится религиозная направленность ее творчества.

 

Господь сбирает дань с своих садов.

У нас весна, чуть роза зацветает,

На небе осень рано наступает –

Полны корзины огненных плодов.

И ангелы покинули свой рай,

Чтоб жать, сбирать и числить урожай.

О, только бы ко мне не подошли!

В душе бесплодной не созрели

Дары Ему – и даже иммортели

Бессмертные лежат в пыли.

Не возрастет колосьев золотых

В земле дождем не орошенной,

И прячась от Него, смотрю смущенно,

Как Он сбирает дань с садов своих. (1919)

 

Борис Зайцев в одной из статей назвал Герцык «представительницей христианской струи в русской литературе». Удивительная одухотворенность всегда питала ее творчество, и особенно заметно это в поздних стихах. Николай Лосский в книге «Условия абсолютного добра» пишет об Аделаиде Герцык: «Самоотверженно работая, чтобы накормить семью, обессиленная голодом и холодом, она всею душой стремилась к Богу».

 

Я растеряла мою душу

В низинах бытия,

Теперь не помню и не слышу

               Где я.

Душа развеяна на части,

Пробита острием копья.

В мечтах? В смирении? В несчастьи?

               Где я?

С собой я тщетно жажду встречи,

Зову себя из забытья…

Ни эти возгласы, ни речи, –

               Не я!

Одно лишь мне не изменило –

Предвечная вина моя,

Одна она в себе сокрыла

               Где я.                          (1921)

 

Сергей Николаевич Булгаков, который был очень дружен с семьей Герцык-Жуковских в дореволюционные годы, писал в 1925 году из парижского изгнания Евгении Герцык:

"У меня давно, давно, еще в Москве было о ней чувство, что она не знает греха, стоит не выше его, но как-то вне. И в этом была ее сила, мудрость, очарование, незлобивость, вдохновенность. Где я найду слова, чтобы возблагодарить ее за все, что она мне давала в эти долгие годы – сочувствие, понимание, вдохновение и не только мне, но всем, с кем соприкасалась?! Не знаю даже, не могу себе представить, что были слепцы, ее не заметившие, а заметить ее, это значило ее полюбить, осияться ее светом. Я знал опытом долгой жизни, что неотразима и победна только святость, ее все, все в  глубине души жаждут и ищут, – ее только одной – все оставят и за нею пойдут…

Видел же я ее в последний раз в Симферополе, в двадцатом году. Она сильно изменилась, состарилась, но внутренний свет ее оставался все тот же, только светил еще чище и ярче. Она провожала меня на почту, я как-то знал, что вижу ее в последний раз, что в этом мире не увидимся. Ее письма всегда были радостью, утешением, светом. Чем больше для меня самого раскрывались на моем пути глубины сердца, тем лучезарнее виделся ее образ. В ней я любил все: и голос и глухоту, взгляд, особую дикцию. Прежде я больше всего любил ее творчество, затем для меня нужна и важна была она сама с дивным неиссякаемым творчеством жизни, гениальностью сердца…"

И этот внутренний свет, незлобивость, высшая мудрость, дающая силы для примирения с жизнью, – отблеском ложится на все творчество А. Герцык, будь то проза или стихи.

Осенью 1920 года в Крым вошла Красная Армия. Начались репрессии. Были арестованы и брат, Владимир Казимирович, и Аделаида Герцык с мачехой Евгенией Антоновной. В тюрьме Аделаида Казимировна писала стихи. Ей повезло – попался любящий поэзию следователь. По его просьбе Аделаида Герцык переписала свои стихи и посвятила ему, за что и была выпущена на волю.

Потом она опишет эти месяцы в знаменитых своих "Подвальных Очерках", опубликованных посмертно. Их высоко оценит Борис Зайцев в эмигрантской газете "Дни": "Она с величайшей простотой и трогательностью, без всякого напора нервов, обличения дала несколько словесных зарисовок той жизни, тех людей... Речь так полна высокого и смиренного настроения, что, конечно, это одно из лучших произведений последних лет вообще, в мемуарной же литературе первое его место бесспорно".

О чем они? О расстрелах, холоде смерти, безвестности, непосильной работе, о потерях и страхах. Да вроде бы об этом. Но и еще о многом другом. О том, что помимо физической сути страдания есть еще его высшая духовная суть, которая и открывает сердцу истинную цену жизни, бытия, боли, творчества:

"Ведь все страдания и желания наши и все, что мы здесь терпим, все в рамках времени. Откиньте его и все отпадает. И видишь то, другое, то что время заслоняло собой. Вечность. Дух. Бога." (Из очерка "Приговоренный к смерти")

Максимилиан Волошин, дружбой с которым была освещена вся жизнь Аделаиды Герцык, посвятил ей удивительные по проникновенности слова:

Своих стихов прерывистые строки,

Свистящие, как шелест древних трав,

Она шептала с вещим напряженьем,

Как заговор от сглазу и огня.

Слепая – здесь, физически глухая, –

Юродивая, старица, дитя –

Смиренно шла сквозь все обряды жизни:

Хозяйство, брак, детей и нищету.

События житейских повечерий –

(Черед родин, болезней и смертей)

В ее душе отображались снами –

Сигналами иного бытия.

Когда ж вся жизнь ощерилась годами

Расстрелов, голода, усобиц и вражды,

Она, с доверьем протянувши руки,

Пошла за ней на рынок и в тюрьму.

И, нищенствуя долу, литургию

На небе слышала и поняла,

Что хлеб воистину есть Плоть Христова,

Что кровь и скорбь – воистину Вино,

И смерть пришла, но смерти не узнала:

Вдруг растворилась в сумраке долин,

В молчании полынных плоскогорий,

В седых камнях Сугдейской старины. («Аделаида Герцык», 1929)

 

На месте земного успокоения Аделаиды Герцык не осталось ни креста, ни камня, ни надписи. И только стихи ее, большая часть которых остались неопубликованными, могут служить достойным памятником ей.

Среди чудом уцелевших листков есть такие строчки:

Как знать, дождусь ли я ответа

Прочтут ли эти письмена?

Но сладко мне перед рассветом

Будить родные имена.

 

Письмена прочтены. Значит и ответ – получен. Неважно, что ушел он в звездные выси. А, может быть, в крымские ветры, что веют на Сугдейских равнинах так же вольно, как в морских просторах. Веют, как бы нашептывая что-то. Может быть, строчки стихов?

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.