Павел Александрович Флоренский

(1882-1937)

Павел Александрович Флоренский. Подробно, в деталях, рассказать о литературной, научной и философской работе такого человека едва ли возможно. Однако попытаемся увидеть образ этого человека, почувствовать стиль его мышления, окинуть взором его творческий и жизненный путь.

Это фигура особая, особая - по своей судьбе. Если большинство из русских религиозных мыслителей начала 20 в. было изгнано или добровольно покинуло отечество, и судьба их была связана с русской эмиграцией, то Флоренский был одним из немногих, кто остался здесь. Более того, Флоренский - это человек, которого никак нельзя однозначно охарактеризовать. Инженер? - да, 30 патентов на изобретения в советское время. Философ? - да, один из ярчайших интерпретаторов платонизма, крупнейший русский платоник. Поэт? - да, может быть, не крупный, но все-таки создавший стихотворения и выпустивший книгу стихов, друг Андрея Белого, росший в атмосфере символистов. Математик? - да, притом создавший очень интересные концепции в этой области, человек, который параллельно со знаменитым ученым Александром Фридманом,  независимо пришел к идее искривленного пространства. Фридман - отец теории расширяющейся Вселенной, которую он построил на основании уравнений Эйнштейна.

Мысль Флоренского простиралась на историю искусства, что было, можно сказать, его второй профессией (или третьей, или десятой). Флоренский был утонченным богословом. Эрудитом. Люди, которые знали Флоренского, рассказывали, что можно было получить от него обстоятельный ответ практически на любой вопрос в самых различных областях гуманитарных и технических наук. Он автор многочисленных небольших монографий по истории, статей по исследованию древнерусского, средневекового творчества, иконописи, мелкой пластики. Человек, которого уважал и ценил Вернадский, с которым он шел в одном русле научных исследований. Флоренский связан с Московским университетом, с планами и работами по электрификации страны, он - преподаватель Московской духовной академии, профессор истории философии; одновременно редактор журнала «Богословский вестник». Его называли русским Леонардо да Винчи.

Тем непостижимее судьба его, тем страшнее слова бесстрастного документа: «Свидетельство о смерти (стандартное)... Гражданин Флоренский Павел Александрович... умер 8 декабря 37-го года... Возраст - 55 лет... Причина смерти - расстрел ... Место смерти - ... Ленинградская область».

Человек, который за несколько месяцев до этих событий, находясь в адских каторжных условиях, продолжал активную научную работу; человек, который жил глубоко духовной, умственной жизнью, таким человеком могла бы гордиться любая цивилизация. Он стоит на одном уровне с Паскалем, с Тейяром де Шарденом, со многими выдающимися учеными и мыслителями мира. И он был расстрелян как последний преступник!

Среди русских философов Флоренский был наиболее аполитичен. Весь погруженный в мир идей, в работу, он всегда стоял несколько в стороне от общественной жизни. Он был невинен и был нужен стране - как инженер, как ученый, как бескорыстный работник. Но его предпочли расстрелять.

После революции он не эмигрировал и никогда не высказывал открыто своего отношения к власти. Он работал, осознавая себя ученым, который будет трудиться для своего отечества. Лавру ведь закрыли не в один день. Сначала в ней хотели сделать музей, и Флоренский вошел в состав комиссии, которая изучала памятники музея. В своей работе, посвященной деятельности этой комиссии, он пытался доказать, что целокупная эстетика лавры не может существовать без монахов, без богослужения. Если хотят сделать музей - пусть делают, но чтобы оставить там и службу. Конечно, это было наивное предложение, никто тогда не собирался службу оставлять, и лавра, и академия были закрыты. Но до конца 1920-х годов он читал отдельные лекции студентам, которые ютились уже вне Загорска, в одном скиту. И все же он продолжал работать. Он читал лекции по эстетике и по самым различным инженерным проблемам. Служить он уже не мог, потому что человек, находящийся на советской работе, даже если он духовное лицо, не имел права священнического служения. Но чтобы показать людям, что он не отрекся, он приходил на лекции в рясе.

Это было странное зрелище: конец 1920-х годов, Технологический институт, входит такой маленький, в рясе, длинные волосы. Был даже случай, когда Лев Троцкий спросил, а почему он ходит в рясе? Флоренский ответил: «Я не снимал с себя сана, поэтому я не могу иначе». Троцкий сказал: «Ну, пусть ходит». И более того, они потом даже ездили вместе на машине, Троцкий брал его к себе в открытый автомобиль, и москвичи видели такую картину: Троцкий, как Мефистофель, в пенсне и рядом с ним Флоренский в своем подряснике ехали по Москве. Флоренский был широко известен и уважаем в самых разных кругах, но это не помогло ему спастись.

Когда началось приближение сталинизма, его сослали в Нижний Новгород, а потом в 1933 году он был арестован. Отправлен в лагерь, на мерзлотную станцию, а впоследствии был переведен на Соловецкие острова, где в каторжных условиях создал машину, которая помогала добывать йод, облегчая чудовищный труд рабочих. В письмах Флоренского к детям, к жене он весь в науке. В этих невероятных условиях он погружен в исследования. Он писал о Моцарте, он, который раньше был скорее меланхоликом, пессимистом, вдруг утверждал радостного Моцарта! Он восхищался Расином; в письмах  он присылал рисунки тех водорослей, которые изучал.

С детства он жил словно на особом острове и больше воспринимал природу, чем людей. У него была особенная любовь к камням, растениям, краскам. Быть может, даже мир людей был ему чужд и порой тягостен. Сегодня, читая его письма к близким, жене, детям, мы видим, какой огромный запас нежности, внимания, подлинной, удивительной какой-то любви скрывался в этом сердце. Но это было сердце не распахнутое, а наоборот, скорее закрытое, через которое не раз проходили болезненные трещины.

Несколько душевных глубоких кризисов потрясли жизнь Флоренского. Один из них был благодетельным кризисом в период юношества, когда он, выросший в семье нерелигиозной, далекой от Церкви, однажды понял несостоятельность материалистического взгляда на мир и страстно стал искать выход из этого.

Другой кризис был тяжелый, личностный, когда он себя пытался выстроить. Такому человеку нести собственное бремя, бремя самого себя, было очень непросто. Один человек, знавший его, рассказывал, как Флоренский шутя говорил ему, что логически он способен доказать, и очень убедительно, вещи совершенно противоположные. Его интеллект был колоссальной машиной, но вместе с этим это не был только отвлеченный человек, это был человек глубоко страстный. Бердяев вспоминает, как в монастыре у одного из старцев, куда его привезли благочестивые друзья, он видел молодого Флоренского: тот стоял в церкви и рыдал, плакал... Это была очень непростая жизнь.

Сложный и противоречивый человек был отец Павел. Он закончил Московский университет как блестящий математик, его оставляли при кафедре. Математика была для него своеобразной основой мироздания. В конце концов, в дальнейшем он пришел к мысли, что вся видимая природа в итоге может быть сведена к неким незримым опорным точкам. Вот почему он так любил Платона, ибо для Платона невидимое было источником видимого. И надо сказать, что это не удивительно. Английский философ Уайтхед говорил, что вся мировая философия является лишь подстрочными примечаниями к Платону. Платоновская мысль раз и навсегда определила главные направления человеческого духа и человеческого мышления.

Немалое влияние на Флоренского в студенческие годы оказал Владимир Соловьев. Оба они были платониками, обоих волновали проблема духовной основы бытия и тема таинственной Софии - Премудрости Божией.

Главная из напечатанных книг Флоренского называется «Столп и утверждение истины». Она вышла в 1914 году, но имела большую предысторию. Когда он учился в Духовной академии, его интересовало все. Он погружался в библиотеки, изучал древние манускрипты, символы. Очень влекло его ко всему таинственному. По некоторым сведениям, в молодости он занимался и спиритизмом, и всякого рода оккультными вещами; естественно, потом он от этого отрекся. Одна из ранних его статей как раз и направлена была против оккультизма. И для него оставалось проблемой, как познать оккультные вещи, не прикоснувшись к ним на опыте. Это всегда было для него камнем преткновения и какого-то рода своеобразным соблазном.

Когда Флоренский учился и потом работал в академии, на него повлияли два духовные лица: Серапион Машкин, совсем почти никому неизвестный монах, философ, так сказать, доморощенный; и старец Исидор из Гефсиманского скита под Загорском. Оба они в скором времени скончались. Их мысли и дух каким-то образом отразились в книге «Столп и утверждение истины». Таково название книги, данное человеком, прошедшим через бурю сомнений. Эта буря в ней запечатлена. Подзаголовок - «Опыт православной теодиции» («теодиция» - это старинное слово, придуманное Лейбницем в XVII веке - «богооправдание», то есть как совместить благого Бога и зло в мире). Если вы думаете, что это трактат, в котором последовательно и систематически излагается какая-то концепция, вы ошибаетесь. Здесь нет глав, а есть письма, обращенные к другу. И это намеренно (что, кстати, вызывало большое недовольство в академических кругах.) Флоренский при издании книги потребовал, чтобы она была напечатана особым шрифтом. В каждой главе были виньетки, взятые из латинского трактата XVIII века, виньетки с подписями, очень лаконичными и трогательными. Почти каждая глава открывалась лирическим вступлением. Ученейшая книга, научные комментарии которой занимают почти половину текста, с тысячами и тысячами выдержек из авторов древних и новых, написана как лирический дневник! И это был вовсе не каприз автора, а то, что в скором времени в Европе назовут экзистенциальной философией. Это не философия теории, а философия человека - живого человека.

Книга эта очень личная, написанная от лица автора, как заметки. Мы находим тут выдержки из произведений древних и новых, из святых, подвижников, поэтов; тут же сложные логические выкладки. Лирическая увертюра - она должна была играть особую роль: ввести читателя в то состояние души, которое переживал автор, когда создавал ее. Мы должны помнить, что это огромное произведение «Столп и утверждение истины» было создано человеком, которому едва исполнилось двадцать с небольшим.

Флоренский приходит к выводу, что истина есть интуитивно познаваемая, но одновременно разумно осмысляемая реальность. Но вдруг он видит, что во всем, в конечном счете, кроется противоречие. Масса фактов в природе говорит о недостаточности формальной логики, приводит человека к мысли о том, что парадокс, или глубочайшее противоречия, исключающие друг друга, есть свойство бытия. И здесь возникает принцип дополнительности, который позволяет описывать явление с двух сторон, не давая им единой интеграции. Но это не значит, что Флоренский считал, что истина не существует как целое. Он образно выражался так: целокупная истина, падая с неба, разбивается здесь на противоположные элементы, что есть возможность охватить целое, но для этого необходимо какое-то особое проникновение в реальность. И это проникновение идет за счет восприятия таинственного опыта Церкви.

Познание догматов Церкви, согласно Флоренскому, - это не просто интеллектуальное опознание некой системы взглядов, а это... вхождение в некий мистический опыт, через который потом ты изнутри приходишь к пониманию тайны Церкви. Церковь - это не просто организация, не какой-то институт, а это таинственное соединение людей с Богом и между собой. И в этом единении, когда «я» и «ты» открываются друг другу, и наконец - Высшему «Ты», рождается Любовь.

Что же там, в «Столпе», есть такого главного, специфического? По определению о. Александра Меня, это попытка найти Бога в цветке. Сам Павел Александрович называл это впоследствии конкретным идеализмом. Он все больше и больше убеждался, что теория не витает где-то в облаках, а что все взаимосвязано и взаимопроникается, что Божественный Дух рядом со всем, в обычном, в мелочах.

Сергей Иосифович Фудель рассказывал Александру Меню, что когда он в 1914 году прочел эту книгу, он вернулся к Церкви внутренне. Потому что он жил душой в символистической богеме, и церковный мир казался ему миром устаревшим, окоченевшим, склеротичным - что-то такое от Островского. И вдруг он увидел, что о Церкви можно писать таким же изощренно, как пишут символисты, как пишет Андрей Белый. Нечто подобное пережил и сам Александр Мень. Будучи студентом 1-го курса, он впервые прочел «Столп и утверждение истины» (это было в год смерти Сталина), и книга его потрясла именно тем, что, подобно Соловьеву, Флоренский предстал как человек, стоявший на вершине культуры, а не пришедший в нее откуда-то со стороны и пользующийся ее плодами только для своих нужд, что он сам был культурой. И Флоренский, и Соловьев явились самим олицетворением культуры. И она-то свидетельствует о Церкви, о Христе, о христианстве.

Когда в своей книге отец Павел развивает мысль о том, что истина противоречива, он нас подводит к главной тайне догмата. Многие из вас знакомы с основными христианскими догматами. И вы сразу же заметите, что именно парадоксы пронизывают все: Бог един - но Он же в трех лицах; Христос - человек, но Он же - Бог; он подлинный человек - и истинный Бог. И так далее. Ну, скажем, человек свободен, но в то же время Бог все предвидит. На парадоксах строится все. Ибо истина парадоксальна так же, как парадоксальна сама реальность бытия. Центральной интуицией философии Флоренского было всеединство. Все взаимосвязано. Весь мир пронизан едиными силами. Божественная сила входит в мироздание, нет ничего отделенного, а все переплетено, в одном месте болит - в другом чувствуется. И огромная заслуга Флоренского, что он, молодым еще человеком, сумел это показать.

Особая тема - толкование Флоренским проблемы Запада и Востока. Последнее свидетельство об этом - одна из заметок о православии, названная «Христианство и культура». Он пишет о том, что разделение между христианами происходит не потому, что есть разные догматы, обряды и обычаи, а из-за отсутствия настоящей веры, настоящей любви. «Христианский мир, - пишет он, - полон взаимной подозрительности, недоброжелательных чувств и вражды. Он гнил в самой основе своей, не имеет активности Христа, не имеет мужества и чистосердечия признать гнилость своей веры. Никакая церковная канцелярия, никакая бюрократия, никакая дипломатия не вдохнет единства веры и любви там, где нет его. Все внешние склейки не только не объединят христианского мира, но, напротив, могут оказаться лишь изоляцией между исповеданиями. Мы должны сознаться, что не те или другие различия учения, обряда и церковного устройства служат истинной причиной раздробления христианского мира, а глубокое взаимное недоверие, в основном, вере во Христа, Сына Божия, в плоти пришедшего».

В лагере ему пришлось сидеть вместе с многочисленными христианами всех исповеданий, с верующими и неверующими. Опыт был горький, трудный. Как он его преломил, мы навряд ли сможем узнать, ибо письма его, разумеется, все пронизаны внутренней цензурой. Но, думается, прав был младший современник и ученик Флоренского, Алексей Федорович Лосев, который сказал, что Флоренский никогда не изменял себе, что, приняв однажды начальную интуицию христианского платонизма, он пронес ее до конца своих дней, вплоть до своей мучительной кончины.

Хочется думать, что через книги Павла Флоренского знакомство с тем, чье имя было насильственно вычеркнуто из анналов отечественной культуры, будет для многих большим праздником и немалым открытием. Даже те, кто не согласится с какими-то идеями Флоренского (а это совершенно необязательно, он и не настаивал на этом), немало обогатятся от чтения и размышлений над страницами его книг.

  

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.