ЧАЙКОВСКИЙ ПЕТР ИЛЬИЧ

(25.04(7.05).1840 - 1893)


По вполне понятным причинам духовно-музыкальное творчество Чайковского, достаточно большое по объему (во всяком случае, большее, чем двух других русских классиков, усердно потрудившихся на этой ниве,— Римского-Корсакова и Рахманинова), выпало из музыкального опыта нескольких поколений. Сейчас оно возвращается и в концертную жизнь, и на церковный клирос; чаще звучит Литургия св. Иоанна Златоуста, реже — Всенощное бдение и отдельные хоры. Но для историков музыки, для изучающих наследие Чайковского эти его сочинения, по-видимому, все еще остаются «не вписанными» в творческий путь художника, как бы повисающими вне времени и пространства. Между тем, обращение Чайковского к церковно-музыкальной композиции не было случайным, «проходным» эпизодом, что подтверждается и историей создания сочинений и эпистолярным автокомментарием к ним. Сложным, неоднозначным и, несмотря ни на какие «но», прекрасным явлением предстает духовная музыка Чайковского в контексте русской культуры.


Прежде всего мы должны осознать, что духовно-музыкальное наследие Чайковского весьма неоднородно: хронологически его Литургия и Всенощная разделены тремя годами, немногим больше времени отделяет Всенощную от хоров, объединенных Чайковским в цикл Девять духовно-музыкальных сочинений, и от позже написанного хора «Ангел вопияше». Однако смысловое расстояние между этими циклами — большое. На период между Литургией и Всенощной приходится один из глубоких переломов в духовной жизни художника, и это самым прямым образом отразилось в созданной им музыке. Итак, вряд ли правомерно говорить о стиле (или о «церковности» и «нецерковности») духовного творчества Чайковского в целом, как у нас обычно делается,— обязательно надо уточнять, что имеется в виду.


Первая мысль о духовной композиции возникла у Чайковского зимой 1878-го, в период отдыха после окончания Четвертой симфонии и «Евгения Онегина», — но Чайковский, как известно, отдыхать не умел. Он запросил у Юргенсона текст литургии, некоторые пособия и быстро справился с делом. Побуждения композитора в этом случае были разного рода. Внешние: попробовать себя в новом виде творчества, возродить принцип свободы сочинения духовной музыки. Дело в том, что в 1816 году вышел указ, по которому повелено было «вновь печатать и петь только те духовно-музыкальные сочинения, кои одобрены будут Директором Придворной капеллы». В ту пору им был Дмитрий Бортнянский — крупнейший музыкальный авторитет эпохи; далее же во главе капеллы стояли люди, отнюдь не столь одаренные, но властолюбивые. Используя привилегию, данную лично Бортнянскому, они тяжелым гнетом придавили всякое самостоятельное творчество. В 60—70-е годы русская духовная музыка находилась в состоянии глубокого застоя.


Более глубокое побуждение состояло в том, чтобы приложить свои силы, силы русского музыканта, к «огромному и еще едва тронутому полю деятельности», нуждающемуся в возделывании, ибо церковное пение той эпохи, по справедливому мнению Чайковского, часто «мало гармонировало с византийским стилем архитектуры и икон, со всем строем православной службы». Но, имея понятие о личности Чайковского, невозможно предположить, чтобы он обращался к духовному творчеству движимый только профессиональными, эстетическими и патриотическими соображениями. Настоящие побуждения композитора раскрываются нам в ответах Петра Ильича на письма фон Мекк, которая первой в их переписке подняла вопросы веры. Находя общее во взглядах Надежды Филаретовны и своих собственных — «мы одинаково с Вами плывем по безбрежному морю скептицизма, ища пристани и не находя ее»,— Чайковский, однако, говорит и о «величайшем счастье верить», «верить разумно, сумевши примирить все недоразумения и противоречия, внушаемые критическим процессом ума». В очередном письме он указывает на самое существенное отличие своих религиозных воззрений — отношение к церкви. Этот фрагмент стоит привести целиком: он и является, по-видимому, объяснением, почему следующим крупным сочинением автора «Евгения Онегина» стала Литургия св. Иоанна Златоуста.


«Я совсем иначе отношусь к церкви, чем Вы. Для меня она сохранила очень много поэтической прелести. Я очень часто бываю у обедни; литургия Иоанна Златоустого есть, по-моему, одно из величайших художественных произведений. Если следить за службой внимательно, вникая в смысл каждого обряда, то нельзя не умилиться духом, присутствуя при нашем православном богослужении. Я очень люблю также всенощное бдение. Отправиться в субботу в какую-нибудь древнюю, небольшую церковь, стоять в полумраке, наполненном дымом ладана, углубляться в себя и искать в себе ответа на вечные вопросы: для чего, когда, куда, зачем, пробуждаться от задумчивости, когда хор запоет: «От юности моея мнози борют мя страсти», и отдаваться влиянию увлекательной поэзии этого псалма, проникаться каким-то тихим восторгом, когда отворятся царские врата и раздастся: «Хвалите Господа с небес!»,  о, все это я ужасно люблю, это одно из величайших моих наслаждений!».
Далее в письме идет речь о сомнении в догматах, в том числе о вечной жизни, но кончается это исповедание совсем на иной ноте: «В результате всех моих рассуждений, я пришел к убеждению, что вечной жизни нет. Но убеждение - одно, а чувство и инстинкт другое. Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать… исчезла навсегда и что уж никогда мне не придется сказать ей, что и после двадцати трех разлуки я все так же люблю ее…»
Вот это-то лирический, личностный пафос сомнения и надежды определил образный строй Литургии, и потому она сохраняет для современного слушателя свою притягательную силу.


В истории русской культуры Литургия Чайковского обозначает важный рубеж и может служить отличным подтверждением далеко не новой мысли о том, что Чайковский среди русских композиторов был самым чутким к духу времени, мгновенно отражавшим его изменения. До начала 80-х годов ни один другой крупный русский композитор или художник не обращался по собственному побуждению к церковному творчеству (у художников исключение составляли заказы, например, на оформление храма Христа Спасителя, но эти работы выполнялись по строго академическим, а не иконописным нормам). В 80-х церковную музыку начали писать Балакирев и Римский-Корсаков, а с середине 90-х сформировалась многочисленная и крепкая «Московская школа» церковной музыки. В 80-х берет свое начало религиозная живопись Васнецова, Нестерова, Врубеля, которая, при всех сложных нюансах, была церковной и для церкви предназначенной.
Свою Литургию Чайковский тоже писал не для концертного зала: он очень обрадовался, узнав, что его «обедню» несколько раз пели в Киеве в университетской церкви, и очень горевал, когда ее не разрешили исполнить на панихиде по Николаю Рубинштейну. Все это вместе взятое позволяет говорить о новом качестве в национального самосознании русского искусства этого периода. В 60—70-е годы религиозные искания, конечно, не прекращались, однако, как правило, принимал формы исторические, лирические, философские — но не церковные. Появление Литургии Чайковского хронологически близко к возникновению новых философских концепций, связанных с проблематикой церкви и русского православия— например, Константина Леонтьева и Владимира Соловьева, и как бы ни был сам Чайковский далек от этих учений, его Литургия — тоже знак перемен.


Различие между Литургией и Всенощной точно определил композитор в письме к музыкальному критику: «В Литургии я совершенно подчинился своему собственному артистическому побуждению. Всенощная же будет попыткой возвратить нашей церкви ее собственность, насильно от нее отторгнутую. Я являюсь в ней вовсе не самостоятельным художником, а лишь перелагателем древних напевов».


В годы, разделяющие эти сочинения, Чайковский пережил немало утрат и разочарований, его духовная жизнь постоянно подвергалась ударам судьбы. Одним из самых сильных стала кончина в Париже после мучительной болезни Николая Рубинштейна. Он был для Чайковского не только исполнителем, пропагандистом его творчества, но очень близким человеком. Хотя за многие годы знакомства между ними накапливались ссоры и недоразумения, все же с Рубинштейном для Чайковского неразделимо связывалось светлое время молодости, первых побед, его мнением он никогда не переставал дорожить Московская консерватория, небезразличная для Чайковского, вся московская музыкальная жизнь со смертью Рубинштейна «лишались своей души». Николай Григорьевич ушел из жизни в расцвете сил, 45 лет отроду, и смерть его стала, говоря словами композитора, «невознаградимой утратой». Из Парижа, сразу после похорон, отправлено письме к фон Мекк, запечатлевшее состояние духа, в котоpoм Чайковский вновь обратился к церковному творчеству:
«Я чувствую, что начинаю уметь любить Бога, чего прежде не умел. Я уже часто нахожу неизъяснимее наслаждение в том, что преклоняюсь пред неисповедимою, но несомненною для меня Премудростию Божиею Я часто со слезами молюсь Ему (где Он, кто Он? Я не знаю, но знаю, что Он есть) и прошу Его дать мне смирение и любовь, прошу Его простить меня, вразумить меня, а главное, мне сладко говорить Ему: «Господи, да буде; воля Твоя»,— ибо я знаю, что воля Его святая...) Mне хочется верить, что есть будущая жизнь» .


Подчинение и смирение отразились в отношении композитора к новой работе. Чайковский стал интересоваться историей церковного пения, взялся за изучение обихода, устава, слушал и сравнивал пение в Лавре и других монастырях и храмах Киева.
Однажды Чайковский, вспоминая о том, какие чувства испытал он, когда ему довелось перелистывать нотную запись «Дон-Жуана» Моцарта, написал: «Точно будто я пожал руку самого Моцарта и беседовал с ним». Удивительно, как эти слова подходят к тому необычному состоянию, которое испытываешь, но уже в связи с пометами самого Петра Ильича, оставленными им на принадлежавшей ему Библии.
В книге до сих пор сохранились две закладки, перо птицы и 13 засушенных цветов. Причем закладки и цветы явно не были «посторонними вложениями». Две закладки. А не одна, требовались Чайковскому, т.к. он параллельно читал Ветхий и Новый Завет. Цветы же воспринимаешь здесь как доказательства к записи, сделанной композитором в августе 1886 года: «…слава Богу я стал снова вполне доступен общению с природой и способностью в каждом листке и цветочке видеть и понимать что-то недосягаемо-прекрасное, покоющее, мирящее, дающее жажду жизни».


О причине, побудившей композитора в последнее десятилетие жизни заняться систематическим изучением Библии, можно судить по записи в дневнике. Композитор написал в тетради, которой не касался целый год: "...как многое переменилось! Как странно мне было читать, что 365 дней тому назад я еще боялся признаться, что несмотря на всю горячность симпатических чувств, возбуждаемых Христом, я смел сомневаться в его Божественности. С тех пор моя религия обозначилась бесконечно яснее; я много думал о Боге, о жизни и смерти во все это время и <...> роковые вопросы: зачем, как, отчего? нередко занимали и тревожно носились передо мной. Религию мою мне бы хотелось когда-нибудь подробно изложить, хотя бы для того, чтобы самому себе раз навсегда уяснить свои верования и ту границу, где они начинаются вслед за умозрением. Но не знаю, успею ли я высказать тот символ веры, который выработался у меня в последнее время". Сравним эту запись с записью, сделанной десять лет назад, 29 октября 1877 года: "... относительно религии натура моя раздвоилась, и я еще до сих пор не могу найти примирения. С одной стороны, мой разум упорно отказывается от признания истины догматической стороны как православия, так и всех других христианских исповеданий <...> С другой стороны, воспитание, привычка, с детства вложенные поэтические представления о всем, кающемся Христа и его учения,  все это заставляет меня невольно обращаться к нему с мольбою в горе и с благодарностью в счастьи".
Однако к изучению Библии Чайковский пришел уже в другом состоянии духа. 13 марта 1884 года он признавался в связи с прочитанной "Исповедью" Л.Н. Толстого:
«Она произвела на меня тем более сильное впечатление, что муки сомнения и трагического недоумения, через которые прошел Толстой и которые он так удивительно хорошо высказал в "Исповеди", и мне известны. Но у меня просветление пришло гораздо раньше, чем у Толстого, вероятно потому, что голова моя проще устроена, чем у него, и еще постоянной потребности в труде я обязан тем, что страдал и мучился менее Толстого. Ежечасно и ежеминутно благодарю Бога за то, что он дал мне веру в него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к небытию,  что бы я был, если б не верил в Бога и не предавался воле его?".


Многочисленные пометы в Библии говорят о процессе роста нравственных представлений Чайковского. Красной нитью проходит в них мысль о различии идеалов Ветхого и Нового Заветов. Вопросительные знаки, часто тройные, на полях Ветхого Завета свидетельствуют о каком-то сопротивлении в восприятии некоторых фрагментов его текста. 22 февраля 1886 года он так обобщил в дневнике свои сравнения: "Какая бесконечно глубокая бездна между Старым и Новым Заветом. Читаю псалмы Давида и не понимаю, почему их во 1-х так высоко ставят в художественном отношении и во 2-х каким образом они могут иметь что-нибудь общее с Евангелием. Давид вполне от мира сего. Весь род человеческий он делит на 2 неравные части: в одной нечестивцы (сюда относится громадное большинство), в другой праведники и во главе их он ставит самого себя. На нечестивцев он призывает в каждом псалме божью кару, на праведников мзду; но и кара и мзда земные. Грешники будут истреблены; праведники будут пользоваться всеми благами земной жизни. Как все это не похоже на Христа, который молился за врагов, а ближним обещал не земные блага, а царство небесное. Какая бесконечная поэзия и до слез доводящее чувство любви и жалости к людям в словах: "Приидите ко мне вси труждающиеся и обремененныи!". Все псалмы Давида ничто в сравнении с этими простыми словами".
Целый ряд помет Чайковского в Библии разъясняет эту мысль. Например, в Евангелии от Матфея композитор подчеркнул строки ст. 14 главы 19 - "Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное"  и сделал к ним примечание: "Это и еще "Приидите ко Мне вси труждающиеся" и т.д. больше всего умиляют меня в Евангелии". В то же время он поставил "????" против ст. 23 главы 2 Четвертой книги Царств, в котором говорится о жестокой божьей каре  растерзании сорока двух детей за то, что они насмехались над Елисеем. Также против ст. 31 главы 12 Второй книги Царств, повествующего о страшной мести Давида, выставлены "???!!!!!!". В связи с горькими строками псалма № 54, говорящими о поношении Богом человека, Чайковский пишет: "Быть может поэтично, но что же тут умилительного? Разве это Христова любовь к человеку?" А множение дней, обещанное праведнику в ст. 11 главы 9 Притч Соломона, вызывает у него риторический вопрос: Это ли нужно христианину???"
В то же время в обоих Заветах композитор выделяет слова о сострадании, милосердии, прощении. Например, ст. 21 главы 25 Притч Соломона: "Если голоден враг твой, накорми его хлебом, и если он имеет жажду, напои его водой". Или ст. 4-7 главы 58 книги Екклезиаста: "... Не в том ли (истинный пост), чтобы ты разделил свой хлеб с голодным, ввел в дом покинутых бедных? Если ты увидишь нагого, одень его и не скрывайся от единокровных твоих".


Эти заповеди вполне согласовались с поступками самого Петра Ильича, помогавшего столь многим людям морально и материально, несмотря на занятость и денежную зависимость от различных обстоятельств. Закономерным же итогом всех его исканий стала выработка собственной системы взглядов, в которых последовательно и безусловно укреплялась вера в божественность Христа.

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.