ПЕТР  ЯКОВЛЕВИЧ  ЧААДАЕВ

(1794-1856)

 

Вершинами на пути русского духа и мысли всегда были великие имена, - вечные спутники национальной истории, в творчестве которых Россия воплощала и осмысливала себя. Первым таким национальным мыслителем, поставившим все основные вопросы русской философии истории, явился Петр Яковлевич Чаадаев.

Существует множество полярных оценок Чаадаева - от русоненавистничества до русофильства. Известно, что он воевал с Наполеоном, дошел до Парижа - и вернулся оттуда буквально пораженным Европой. Впрочем, он принял ее вполне по-русски за воплощение завета Христова в мире. Во всяком случае, так можно заключить из единственного опубликованного при его жизни "Философического письма", полного скептицизма в отношении России, вызвавшего невероятный скандал в обществе Публикация письма обернулась для журнала, его напечатавшего, закрытием, а сам автор был официально объявлен сумасшедшим, и за ним был установлен обязательный медицинский надзор, длившийся около года.

И все же при оценке философского построения Чаадаева необходимо отодвинуть на второе место "западничество", которое имеет значение лишь конкретного приложения его общих идей. Правда, до появления в 1935-м году в печати еще нескольких писем, считавшихся утерянными, это было трудно принять, но сейчас, когда перед нами все, что писал Чаадаев, ясно, что центр его системы - в религиозной антропологии и философии истории.

Чаадаев является ярко выраженным религиозным философом, поэтому войти в систему Чаадаева можно, поставив в центре всего его религиозную установку. Несмотря на религиозность, Чаадаев не является богословом, он сам говорит: "Я, благодарение Богу, не богослов и не законник, а просто христианский философ".

Действительно, Чаадаев стремился быть философом, опираясь на то, что принесло миру христианство, - но он и богослов, вопреки его собственному заявлению. У него нет богословской системы, но он строит богословие культуры: это уже не христианская философия (чем является система Чаадаева в целом), а именно богословское построение по вопросам философии истории, философии культуры.

Прежде всего, необходимо уяснить себе религиозный мир Чаадаева. Он однажды сказал очень удачно: "Есть только один способ быть христианином, это - быть им вполне". Внутренняя цельность религиозного мира Чаадаева имела очень глубокие корни и вовсе не проистекала из требования одного ума; нет никакого основания усомниться в церковности Чаадаева, как это пытались делать. Наоборот, тема Церкви заполняет столь глубоко душу Чаадаева, что с ним в русской религиозной философии может сравниться один лишь Хомяков.

Чаадаев строил богословие культуры, но это и есть часть богословия Церкви. Практически Чаадаев не только не думал покидать Православия, но протестовал, когда один из его друзей (А. И. Тургенев) назвал его католиком. Чаадаев никогда не рвал с православием, а в последние годы жизни, по свидетельству кн. Гагарина, очень близкого ему человека, он не раз причащался Св. Тайн.

Сам Чаадаев считал, что его религия "не совпадает с религией богословов", и даже называл свой религиозный мир "религией будущего", "к которой обращены в настоящее время все пламенные сердца и глубокие души". В этих словах отражается то чувство религиозного одиночества, которое никогда не оставляло Чаадаева, и чтобы понять это, надо несколько глубже войти в его религиозный мир.

Это была натура страстная и сосредоточенная, натура, искавшая деятельности, - но не внешней, не мелочной, не случайной, а всецело и до конца воодушевленной христианством. Чаадаев глубоко чувствовал "пламень истории", ее священное течение, ее мистическую сферу. Беспокойство и томление, жажда понять "тайну времени", т.е. прикоснуться к священной мистерии, которая совершается под покровом внешних исторических событий, всецело владели Чаадаевым.

Основная богословская идея Чаадаева есть идея Царства Божия, понятого не в отрыве от земной жизни, а в историческом воплощении таком, как Церковь. Поэтому Чаадаев постоянно и настойчиво говорит об "историчности" христианства: "христианство является не только нравственной системой, но вечной божественной силой, действующей универсально в духовном мире"... "Историческая сторона христианства, - пишет тут же Чаадаев, - заключает в себе всю философию христианства". "Таков подлинный смысл догмата о вере в единую Церковь... в христианском мире все должно способствовать - и действительно способствует - установлению совершенного строя на земле - царства Божия".

Действие христианства в истории, по мысли Чаадаева, во многом остается таинственным, ибо действующая сила христианства заключена в "таинственном его единстве" (т.е. в Церкви). "Призвание Церкви в веках, - писал позже Чаадаев, - было дать миру христианскую цивилизацию", - и эта мысль легла в основу его новой философии истории. Эта "новая философия истории", конечно, есть идея Божественного Промысла. Как писал Петр Яковлевич в первом "Философском письме", "христианство претворяет все интересы людей в свои собственные". Этими словами он хочет сказать, что даже там, где люди ищут "своего", где заняты личными, маленькими задачами, и там священный пламень Церкви переплавляет их активность на пользу Царству Божию.

Чаадаев решительно защищает свободу человека, ответственности его за историю (хотя исторический процесс таинственен и движется Промыслом), и потому решительно возражает против "суеверной идеи повседневного вмешательства Бога". Чем сильнее чувствует Чаадаев религиозный смысл истории, тем настойчивее утверждает ответственность и свободу человека. С другой стороны, он называет человеческую свободу "страшной силой" и говорит: "мы то и дело вовлекаемся в произвольные действия и всякий раз мы потрясаем все мироздание". "Если бы не поучал нас Бог, - читаем тут же (т. е., если бы Он не вносил порядок в бытие), - разве все не превратилось бы в хаос?". Значит, свобода тварных существ, чтобы не подействовала ее разрушительная сила, нуждается в постоянном воздействии свыше. "Предоставленный самому себе, человек всегда шел лишь по пути беспредельного падения".

"Жизнь человека, как духовного существа, - писал Чаадаев в одном из "Философических писем", - обнимает собой два мира, из которых один только нам ведом". Одной стороной человек принадлежит природе, но другой возвышается над ней. Высшее начало в человеке, прежде всего, формируется благодаря социальной среде. Человек глубочайше связан с обществом бесчисленными нитями, живет одной жизнью с ним. "Способность сливаться с другими людьми - симпатия, любовь, сострадание... - это есть замечательное свойство нашей природы", - говорит Чаадаев. Без этого "слияния" и общения с другими людьми мы были бы с детства лишены разумности, не отличались бы от животных: "без общения с другими созданиями мы бы мирно щипали траву". Из этого признания существенной и глубокой социальности человека Чаадаев делает чрезвычайно важные выводы. Прежде всего, "происхождение" человеческого разума не может быть понято иначе, как только в признании, что социальное общение уже заключает в себе духовное начало, - иначе говоря, не коллективность сама по себе созидает разум в новых человеческих существах, но свет разумности хранится и передается через социальную среду. "В день создания человека Бог беседовал с ним, и человек слушал и понимал, - таково истинное происхождение разума".

Когда грехопадение воздвигло стену между человеком и Богом, воспоминание о божественных словах не было утеряно, "и этот глагол Бога к человеку, передаваемый от поколения к поколению, вводит человека в мир сознания и превращает его в мыслящее существо". То, что реально входит в человека от общения с людьми, в существе своем исходит от того, что выше людей - от Бога. "Все силы ума, все средства познания, - утверждает Чаадаев, - покоятся на покорности человека" этому высшему свету, ибо "в человеческом духе нет никакой истины, кроме той, какую вложил в него Бог". В человеке "нет иного разума, кроме разума, подчиненного" Богу, и "вся наша активность есть лишь проявление в нас силы, заставляющей стать в порядок общий, в порядок зависимости".

Из этой двойной зависимости человека (от социальной среды и от Бога) происходит не только пробуждение разума в человеке, но здесь же находятся и корни его морального сознания. "Свет нравственного закона сияет из отдаленной и неведомой области", - утверждает Чаадаев: "человечество всегда двигалось лишь при сиянии божественного света". "Значительная часть (наших мыслей и поступков) определяется чем-то таким, что нам отнюдь не принадлежит; самое хорошее, самое возвышенное, для нас полезное из происходящего в нас, вовсе не нами производится. Все благо, какое мы совершаем, есть прямое следствие присущей нам способности подчиняться неведомой силе". И эта сила, "без нашего ведома действующая на нас, никогда не ошибается, - она же ведет и вселенную к ее предназначению.

Царство Божие, по Чаадаеву, творится на земле, - оттого христианство и исторично по существу, - его нельзя понимать "потусторонне". Для Чаадаева религиозное единство истории предполагает единство Церкви: раз через Церковь входит божественная сила в историческое бытие, то, тем самым, устанавливается единство самой Церкви. Здесь мысль Чаадаева движется безоговорочным признанием христианского Запада, как того исторического бытия, в котором и осуществляется с наибольшей силой Промысел. Как никто другой в русской литературе он воспринимал Запад религиозно: "На Западе все создано христианством"; "если не все в европейских странах проникнуто разумом, добродетелью и религией, то все таинственно повинуется там той силе, которая властно царит там уже столько веков". И даже: "несмотря на всю неполноту, несовершенство и порочность, присущие европейскому миру..., нельзя отрицать, что Царство Божие до известной степени осуществлено в нем".

Высокая оценка западного христианства, соединенная с самой острой и придирчивой критикой протестантизма, определяется у Чаадаева историософскими, а не догматическими соображениями. В этом ключ к его восприятию христианства вне конфессий. Католицизм наполняет Чаадаева воодушевлением, энтузиазмом, - но вовсе не в своей мистической и догматической стороне, а в его действии на исторический процесс на Западе. Защита папизма всецело опирается у Чаадаева на то, что он "централизует" (для истории) христианские идеи, что он - "видимый знак единства, а, вместе с тем, и символ воссоединения". Признавая, что "политическое христианство" уже отжило свой век, что ныне христианство должно быть "социальным" и "более, чем когда-либо, должно жить в области духа и оттуда озарять мир", Чаадаев все же полагает, что раньше христианству "необходимо было сложиться в мощи и силе", без чего Церковь не могла бы дать миру христианскую цивилизацию. Чаадаев твердо стоит за этот принцип, который определяет для него богословие культуры. Неудивительно, что и успехами культуры измеряет он самую силу христианства. В этом ключ и к критике России у Чаадаева.

Горячие и страстные обличения России у Чаадаева имеют много корней, - в них нет какой-либо одной руководящей идеи. Во всяком случае, Чаадаев не смог включить Россию в те взгляды на предопределенность, какие навевала история Запада. Чаадаев откровенно признает какой-то странный ущерб в самой идее, объясняющей ход исторических событий Божественной волей: "Провидение, - говорит он в одном месте, - исключило нас из своего благодетельного действия на человеческий разум..., всецело предоставив нас самим себе". И даже еще резче: "Провидение как бы совсем не было озабочено нашей судьбой". Но как это возможно? Прежде всего, Провидение нельзя мыслить иначе, как только универсальным; с другой стороны, сам же Чаадаев усматривает действие Промысла даже на народах, стоящих вне христианства. Как же понимать, то, что говорит Чаадаев о России, что "Провидение как бы отказалось вмешиваться в наши (русские) дела"? Слова "как бы" ясно показывают, что Чаадаев хорошо понимал, что что-то в его суждениях о России остается загадочным. Разве народы могут отойти от Промысла? Отчасти мысль Чаадаева склоняется к этому - Россия, по его словам, "заблудилась на земле". Отсюда его частые горькие упреки русским людям: "мы живем одним настоящим... без прошедшего и будущего", "мы ничего не восприняли из преемственных идей человеческого рода", "исторический опыт для нас не существует" и т. д. Все эти слова звучат укором именно потому, что они предполагают, что "мы" - т.е. русский народ - могли бы идти другим путем, но не захотели. Оттого Чаадаев и оказался так созвучен своей эпохе: ведь такова была духовная установка и русского радикализма, обличения которого обращались к свободе русских людей выбрать лучшие пути жизни.

Но у Чаадаева есть и другая поправка к загадке России. Русская отсталость ("незатронутость всемирным воспитанием человечества") не таит ли в себе какой-то высший смысл?

Уже в первом "Философском письме" Чаадаев говорит: "Мы принадлежим к числу тех наций, которые существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок". А в письме к Тургеневу он пишет: "Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна взять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы". Замечательно, что здесь уже у России оказывается особое призвание, и, следовательно, она не находится вне Промысла. "Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами, Оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества". В последних словах Чаадаев усваивает России высокую миссию "всечеловеческого дела".

Но дальше еще неожиданнее развивается мысль Чаадаева: "Мы призваны обучить Европу множеству вещей, которых ей не понять без этого. Не смейтесь, вы знаете, - это мое глубокое убеждение. Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы... таков будет логический результат нашего долгого одиночества... наша вселенская миссии уже началась".

В своем неоконченном произведении "Апология сумасшедшего" Чаадаев пишет: "Мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества".

Чаадаев признается: "Я счастлив, что имею случай сделать признание: да, было преувеличение в обвинительном акте, предъявленном великому народу (т.е. России)..., было преувеличением не воздать должного (Православной) Церкви, столь смиренной, иногда столь героической".

А в обращении к одному из французских адресатов Чаадаев напишет: "Наша церковь по существу - церковь аскетическая, как ваша - социальная... это - два полюса христианской сферы, вращающейся вокруг оси своей безусловной истины". Приводим еще несколько отрывков, продиктованных тем же желанием "оправдаться" и устранить прежние односторонние суждения. "Я любил мою страну по-своему, - пишет он через десять лет после осуждения, - и прослыть за ненавистника России мне тяжелее, чем я могу Вам выразить", - но как ни прекрасна любовь к отечеству, есть нечто еще более прекрасное - любовь к истине. Не через родину, а через истину ведет путь на небо". Это твердое и убежденное устремление к истине, а через нее - к небу, лучше всего характеризует основной духовный строй Чаадаева.

 

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.