АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЛОК

(1880-1921)

Русская литература родилась в келье. Первые летописцы были монахи, одним из первых русских писателей был мятежный протопоп Аввакум, автор знаменитого «Жития протопопа Аввакума». Вот почему так сильна в русской литературе тема Бога. Вот почему в ней так слышна проповедь.

Русский положительный герой не может без Христа. Или он Христа приемлет, или отрицает, но он связан с Христом, от Христа зависит. Причем в Священном Писании его привлекает именно фигура Христа - не столько Бога Отца, сколько Сына Бога, Богочеловека, принявшего за всех нас страдания на кресте.

Русская литература хочет связать Бога и человека, небо и землю, свести небо на землю, осветить самый низ, те подвалы и подполье души, которые пребывают, кажется, в сплошной тьме.

Говоря о Христе, об идеале человека, о Богочеловеке, она делает ударение на обоих понятиях: Бог и человек. Притом "человек" для неё не менее важно, чем "Бог", ибо, воплотившись в Христе, божественная идея, Бог понятней и ближе, мягче, человечнее, доступнее, теплей. Образ Христов — препона на пути беса, на пути греха. В нём спасение и защита, он надежда на то, что ангел в человеке одолеет беса.

Однако к концу 19 века безверие, порожденное развитием естественных наук и называемое реализмом, приводит значительную часть русского мира к нигилизму, к разрушительным идеям и тенденциям, в которых нет места христианским чувствам. Одни видят в этом грядущий Апокалипсис, другие — очистительную бурю, Страшный Суд на свой лад, после которого воссияет Царство Божие на земле. Но какое же Царство Божие без Бога?

Этим вопросом задаётся в конце XIX и начале XX века русская литература. Она вступает в XX век в тени затмения, под грохот революции и первой мировой войны, оставив позади изнуряющую борьбу за Человека и за Бога. Мотив греховности усиливается в литературе. Мотив ожидания расплаты, суда, наказания, неминуемого искупления через кровь начинает звучать как предсказания Иоанна Богослова.

Как раз в это время и появляется на горизонте русской литературы её последний великий поэт — Александр Блок.

Блок, безусловно, последний поэт русской классики, старой "дворянской культуры", культуры гуманизма. Его фигура возникает на пороге катастрофических событий в жизни России. Он даже перешагивает за этот порог, но останавливается и, не в силах принять торжества разрушения, отступает назад. Он делает свой выбор перед лицом "ночной эпохи истории", как назвал её Бердяев.

Владимир Соловьев писал, что русская литература ещё только приближается к своей великой цели — быть литературой, проповедующей религиозный идеал. Он даже Достоевского видел только как предтечу такой литературы. Что же выпадает на долю Блока?

На нём грехи поколений, грехи отцов, грехи дворянства, безмерно виноватого перед народом. На нём и грех литературы, грех искусства, неспособного предотвратить сползание человечества в ад.

Поэзия Блока буквально отравлена этим чувством, заколдована, заморочена. По его мнению, муза только и делает, что соблазняет ангелов. Над нею тяготеет "проклятье красоты". А песни поэта — "грешные", он "слов кощунственных творец".

Ощущение пустоты, опустошённости, усталости и безверия терзают душу Блока. "Я тварь дрожащая", — пишет он, почти цитируя Раскольникова. "Без веры в Бога, без участья".

Действие стихотворений Блока часто протекает в храме, в соборе. Его тянет сюда от городских улиц, от суеты и толкотни городской жизни, от ресторанов и винных стоек, от женщин, от стихов, от лгущих речей, и даже если в поле ему попадается скромная церковь, он спешит укрыться в ней. Но что несёт он к алтарю, к горящим у икон свечам? Свою веру, свою надежду? Как правило, нет. Он ищет здесь свидания с возлюбленной, которая придёт молиться перед Пречистой Девой или перед обликом Христа, чтоб застать её в мгновенья чистоты и смутить, поколебать её своим страстным чувством.

У Блока навязчиво повторяется этот сюжет. По меньшей мере полтора десятка стихотворений посвящены ему. И всякий раз перед читателем возникают церковные ступени, возникает предощущение святости, которая ждет верующего в храме, и всякий раз это заглушается шумом женского платья, запахом роз, которые она несёт с собой, нескромными призывами, обращенными к ней со стороны поэта.

Блок кощунствует в храме, испытывая судьбу. Он становится на лезвие того отрицания, на котором балансируют циники и отрицатели Достоевского.

То "бросая злобный вызов небесам", то ставя себя на место Иуды в стихотворении, посвященном рождению Христа, — в положение человека, с улыбкой встречающего факт этого рождения, он покушается на святость и Девы Марии, Матери Христа. "Безумие любви", любви страстной, плотской, доводит его до крайностей, до той свободы, для которой нет никакой нравственной меры. Ему кажется, что на стенах церкви "коварные мадонны щурят длинные глаза", он бросает упрёк Богородице: «Ты многим кажешься святой. Но Ты, Мария, вероломна».

Загадка её вероломства разрешается в стихотворении «Благовещение», где описан известный в Евангелии факт, когда ангел пришёл сообщить Марии о том, что у Неё родится ребёнок от Бога. Нет более чистого сюжета в христианской мифологии. Но и этот сюжет оскверняется в стихотворении Блока. Ангел является к Марии как посланник, а удаляется как любовник, страстному порыву которого не могла не ответить молодая дева.

Та же трактовка дублируется и в стихотворении «Глаза, опущенные скромно...». Речь вновь идёт об изображении Марии на стене храма, с которым вступил в запретную связь Монах.

Версилов в «Подростке» у Достоевского мог разбить икону, чтоб испытать чувства сына, Раскольников мог оттолкнуть от себя Евангелие, Свидригайлов — растлить малолетнюю, Став-рогин — надругаться над убогой, но о вожделении по отношению к Матери Божией никто из них не мог и помыслить. Герою Блока и это нипочём. Всё равно впереди гибель, кровавая заря, "мятежи и казни". «Неизвестность, гибель впереди»,пишет он ещё в 1908 году.

"Рая нет", есть "праздный звон" — звон колоколов на Пасху или Рождество, когда "трезвонят до потери сил". Лишь иногда этот звон отдается в душе поэта услаждающим пением , гораздо чаще он раздражает, мучает его слух и душу. "Мы дети страшных лет России", — восклицает он, воскрешая в памяти предсказания Гоголя о "страхах и ужасах России", о вселенской Скуке, которая поразит русский мир. Эта Скука пробьётся даже на страницы блоковской поэмы «Двенадцать», где после слов молитвы об убиенной Катьке прозвучит короткое, как удар ножа, слово: "Скучно!"

И это пишет Блок, который ещё в 1901 году, на заре своего творчества, признавался:

Ныне, полный блаженства.

 Перед Божьим чертогом

Жду прекрасного ангела

С благовестным мечом.

Ныне сжалься, о Боже,

Над блаженным рабом!

Вышли ангела. Боже,

С нежно-белым крылом!

Белый ангел мелькает в стихах Блока как вестник добра, света. Но не одни ангелы спускаются с неба. Над головой героя в «Возмездии» кружат коршун и ястреб, а иногда, шумя крыльями, проносится над строками стихов ангел бури Азраил. Всё это — символы надвигающейся катастрофы, образы зла и демонского начала.

Двадцатый век...

Ещё бездомней.

Ещё страшнее жизни мгла

(Ещё чернее и огромней

Тень Люциферова крыла). («Два века», 1911)

Чёрный цвет преобладает в этой палитре. Чёрное крыло Люцифера рифмуется с "чёрным эшафотом". Вспомним первые строки «Двенадцати»: «Чёрный вечер, Белый снег...».

"Нежно-белое" крыло ангела и тёмное, чёрное крыло Люцифера, "дитя добра и света" — поэт, и он же— сын демона, демона иронии, на шепчущих молитву устах которого играет дьявольская улыбка. Кто он? С кем он?

Предчувствуя страшное ускорение бега российской тройки, или русской кобылицы, как он пишет в цикле «На поле Куликовом», Блок заканчивает этот цикл призывом: "Останови!"

Для него есть два выхода — или броситься под ноги сумасшедше скачущей тройки, или остановить её, остановить молитвой. Видя "закат в крови", слыша, как "из сердца кровь струится", он заклинает самого себя: "твой час настал. — Молись!"

Но молитва мешается в душе героя Блока с вожделением, с языческой жаждой наслаждений. Чувствуя за своей спиной крылья (черты ангела поэт часто переносит на себя), он не способен взлететь, отречься, ибо "весь опалён земным огнем". "С холодной жаждой искупленья" стучится он в дом Господа, но тут же восклицает: "Назад! Язычница младая // Зовёт на Дружественный пир!"

Так и остается он "в преддверьи идеала", не в силах совладать с собой, побороть в себе грех и очиститься от него. «Стучусь в преддверьи идеала, - Ответа нет».

В 1912 году из уст Блока вырываются безнадёжные строки: «Уныло ждущие Христа... Лишь дьявола они находят». Так видит он будущее.

И всё же поэт тянется к Христу, ловя его туманный, нежный облик, видя в нём отражение себя и в себе — отражение Христа. В стихотворении «Осенняя любовь» поэт, чьи руки прибиты гвоздями к кресту, видит приближающего к нему на лодке Иисуса, на руках которого — следы тех же гвоздей. Эти подмены и подстановки противоречат традиции русской литературы, всегда почитавшей в Христе Богочеловека, а не смертного, которым может стать если не каждый из нас, то хотя бы избранный, хотя бы поэт. Такая дерзость в отношении Христа проявлена в русской литературе впервые.

Всё это, однако, подводит нас к правильному пониманию образа Христа в «Двенадцати».

Поэма «Двенадцать» венчает творческий путь Блока. В ней главенствуют два цвета: чёрный и белый. Чёрный цвет преобладает в ее начале, белый берёт верх в конце. Чёрный вечер, чёрное небо, чёрные ремни винтовок. Всё это в итоге сгущается в "чёрную злобу".

Злоба и страх — вот что движет двенадцатью. Они то и дело оглядываются по сторонам, ищут невидимого врага, выкликают его, готовые применить оружие. Их раздражают и пугают фигуры буржуя, бродяги, бездомного пса, старушки, попа, какой-то барышни. Они всё время грозят невидимому врагу: "Уж я ножичком // Полосну, полосну!": "Запирайте етажи, // Нынче будут грабежи! // Отмыкайте погреба — // Гуляет нынче голытьба!"

Вся лексика идущих, лексика двенадцати говорит о том, что это именно голытьба, разбойники, грабители и убийцы, а не какой-то там организованный "рабочий народ". Они лущат семечки, у них в зубах цигарка, примят картуз. Они говорят про убитую Катьку "падаль", "холера", и им на спину, как пишет Блок, "надо б бубновый туз!" Тут прямое указание на то, что мы имеем дело с преступниками, уголовниками, у которых нет ни идеи, ни идеала, а одна звериная месть и зависть.

Поэтому и Русь для них "толстозадая", и Катька — "толстоморденькая". Русь — женщина, и Катька — женщина, и они стреляют в Катьку, убивают её. Так в поэме проступает на белом снегу третий цвет — красный цвет крови.

Русская литература предупреждала о страшном пути, на который может встать Россия, о пути насилия, пути насильственной переделки жизни, насильственного изменения человека.

Вся её философия, религия, её заветные идеи противоречили этому историческому исходу, опротестовывали его. Русская идеалистическая философия, вся выросшая из русской литературы, восстала против этого пути как неприемлемого, дьявольского, бесовского, способного завести Россию в пропасть.

"Стихи о России" стоят в традиции религиозного течения русской общественной мысли,. Не политические судьбы родной страны волнуют поэта, но религиозное спасение ее живой души. Божественное призвание, предначертанный путь, победы и поражения на этом пути, как и свою судьбу, поэт оценивал как религиозную трагедию, как борьбу за божественное призвание человеческой личности. Но и здесь Блок отличается тем, что к судьбе России он подходит не как мыслитель - с отвлеченной идеей, а как поэт - с интимной любовью. Россия для него - возлюбленная, и, как меняются черты возлюбленной в его поэзии - от образа Прекрасной Дамы до образа Музы последних стихов, - так и ощущение родины находит себе выражение в меняющихся символах романтической любви.

Блок, особенно остро переживавший вину дворянства перед народом, с его обострённым чувством греховности, которое завещали ему его предшественники, подошёл непосредственно к черте, где он должен был сделать уже не поэтический, а человеческий выбор: либо оправдать грядущее насилие, либо осудить его.

Зная, что коварный ямщик русской тройки при случае зарежет сидящего в тройке барина или "к версте прикрутит кушаком'", предварительно ограбив, Блок, кажется, готов благословить мятеж. Он готов пожертвовать своей жизнью, чтоб совершилось искупление, очищение, чтоб, как он писал в сентябре 1914 года: «Те, кто достойней, Боже, Боже, Да узрят Царствие Твое».

Старая история истекала, нарождалась новая, которой суждено было стать антиисторией, но в 1914 году Блок не мог этого предвидеть. В 1918-м, когда он написал «Двенадцать», он уже всё понял. В «Возмездии» есть такая строка: «Страна, как ангел, опускает крылья». Россия предстаёт в облике ангела страдающего, раненого, обессилевшего. Что же может спасти её: вихрь, пожар? "Мятежи и казни"? Блок отворачивается от этого пути.

Двенадцать, стреляющие в "Святую Русь", совершающие убийство Катьки и хвастающиеся этим убийством, не те, кого ждал Блок. Это не очищающий огонь, не искупление, не свобода, а "свобода без креста'".

Они идут по крови и через кровь. «И идут без имени святого // Все двенадцать— вдаль. // Ко всему готовы, // Ничего не жаль...» Только раз вспомнит Петруха имя Божие, вспомнит имя Христа и загорюнится. Ему станет жаль убиенную Катьку. И только раз — одной строкой прозвучит в поэме молитва по загубленной Катьке: "Упокой, Господи, душу рабы твоея", но тут же её заглушит возглас: "Скучно!" «Ох ты, горе-горькое. // Скука скучная. // Смертная!». Эти слова — почти цитата из «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя, где говорится об "исполинской скуке", которая восторжествует на развалинах старого мира.

"Ох пурга какая. Спасе!" — воскликнет Петруха после смерти Катьки, но тут же получит отповедь: "Не завирайся!" Имени Бога и присутствию Бога нет места в этом строю, в этом движении, осквернённом пролитой кровью.

Атрибутика образа Христа, появляющегося в последней строфе поэмы, противоречит всей атмосфере «Двенадцати». Там — ругательства, угрозы, чёрная злоба, страх; здесь — белые розы в венце, нежная поступь надвьюжная по снежной россыпи жемчужной. Какие розы, какой жемчуг, когда в ушах гремит оглушающее «Трах-тах-тах!».

Почти за полвека до этого Достоевский в своих «Дневниках писателя» рассказал о молодом крестьянине Власе, который в порыве религиозного исступления, богоборчества, индивидуалистического дерзанья ("кто кого дерзостнее сделает") направляет ружье на причастие (У Блока это звучит как "пальнем-ка пулей в Святую Русь!"). И в минуту свершения святотатственного деяния, "дерзости небывалой и немыслимой", ему является "крест, а на нем Распятый". "Неимоверное видение предстало ему... всё кончилось". "Влас пошел по миру и потребовал страдания". Не такое ли значение имеет примиряющий образ Христа и в религиозной поэме Александра Блока?

"Мир не должен быть спасён насильно, — писал Владимир Соловьев. - Открывшаяся в Христе бесконечность человеческой души, способной вместить в себя бесконечность божества, — эта идея есть вместе с тем и величайшее добро, и высочайшая истина, и совершеннейшая красота. Истина есть добро, мыслимое человеческим умом; красота есть то же добро и та же истина, телесно воплощённая в живой конкретной форме. И полное её воплощение уже во всём есть конец, и цель, и совершенство, и вот почему Достоевский говорил, что красота спасёт мир".

Красота Христа в «Двенадцати», хоть и идёт он под кровавым флагом, есть красота истины. Он подхватывает этот флаг не для того, чтобы вести двенадцать к новой крови. Он уводит их с пути, на который они встали.

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.