АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

(БУГАЕВ БОРИС НИКОЛАЕВИЧ (14 (26) окт. 1880-1934)

 


Сложным, извилистым путем прошел по жизни Андрей Белый, он же Борис Бугаев, сын профессора математики и один из самых одаренных и самых оригинальных русских людей. Такие люди появляются только в бурные, переходные периоды, когда возрождаются какие-то забытые ценности, а старые идеи начинают жить новой жизнью.
Он был знаменит в свое время именно как Андрей Белый, т.е. как явление, как личность, но не как автор каких-то произведений или трудов. Произошла странная, но вполне понятная вещь: личность писателя заслонила собой созданное им.
Ему не везло со своими произведениями — теоретические труды его мало кто пони-мал, философы не считали его философом, над поэтическими «симфониями» недоумевали, а половина прижизненных сборников осталась нераспроданной. Главное произведение его жизни - роман «Петербург», стоивший ему огромных усилий, был написан весной 1914 г., всего за несколько месяцев до начала мировой войны, и так и не вошел в сознание культурного читателя, на которого был рассчитан. Сокращенный вариант романа вышел в Берлине в 1922 г. и до русского читателя практически не дошел. Три последующих переиздания, осуществленные уже советскими издательствами, справедливо воспринимаются как нечто архаичное и труднодоступное.
Но при всем том Белый остается Белым — человеком из той особой породы людей, которая была выплеснута историей на арену культурной жизни в начале прошлого века, людей одержимых, талантливых, но безудержных в своих творческих и провидческих устремлениях. За этим именем чувствуется незаурядная значительность, хотя никто толком не представляет, в чем именно она состоит. Белый — значительнейшее явление эпохи, это ныне понимают многие. Но в чем смысл этого явления и где именно надо этот смысл искать?
Глубоко и интересно написала о Белом Марина Цветаева. Ее воспоминания «Пленный дух» — лучшее, что написано из мемуаров о Белом, и вместе с тем редкое по глубине и тонкости проникновение в суть чужой (но родственной) натуры. Вскрывая причины жизненной драмы А. Белого, Цветаева давала ей такое объяснение: «Он даже собственным ни Борисом, ни Андреем себя не ощутил, ни с одним из них себя не отождествил, ни в одном из них себя не узнал, так и прокачался всю жизнь между нареченным Борисом и сотворенным Андреем, отзываясь только на «я»».
О «незавершенности» внутреннего мира Белого, его шаткости, отсутствии устойчивости писал близко знавший его философ Федор Степун, который считал Белого существом, «обменявшим корни на крылья». Он писал: «Наиболее характерной чертой внутренного мира Андрея Белого представляется мне его абсолютная безбрежность. Белый всю жизнь носился по океанским далям своего собственного «я», не находя берега, к которому можно было бы причалить… В на редкость богатом и всеохватывающем творчестве Белого есть все, кроме одного: в творчестве Белого нету тверди, причем ни небесной, ни земной». Один из немногих современников, Ф. Степун приблизился к понимаю А. Белого как творческой лич-ности, в мышлении которого действительно поражает его абсолютная безбрежность, а в творчестве — отсутствие «тверди».
«Весь он был клубок чувств, нервов, фантазий, пристрастий»,— пишет о нем Борис Зайцев.
Илья Эренбург, встречавшийся с Белым в начале 20-х гг., писал о гениальности Белого и тут же подчеркивал, что порою он кажется ему «великолепным клоуном», и что его лекции напоминают «трагический балаган». Не отстает от своих предшественников Виктор Шкловский. «В человеке, о котором я говорю,— пишет он в воспоминаниях,— экстаз живет как на квартире, а не на даче. И в углу комнаты лежит, в кожаный чемодан завязанный, вихрь».
Аналогичное впечатление производил Белый и своими произведениями,— в них так-же видели метания, «экстатические взвизги», сумбур, нагромождение бредовых ассоциаций.
Странно, но так же думал о Белом и Константин Мочульский, автор серьезной книги о нем. Вот что говорит он о романе «Петербург»: «Это — небывалая еще в литературе запись бреда; утонченными и усложненными словесными приемами строится особый мир — неверо-ятный, фантастический, чудовищный: мир кошмара и ужаса... Чтобы понять законы этого мира, читателю прежде всего нужно оставить за его порогом свои логические навыки: здесь упразднен здравый смысл». Близким оказывается и восприятие Пьера Паскаля, известного французского критика и русиста. «Андрей Белый, - пишет он, - это ум, в котором безумие и гениальность постоянно соединяются и прекрасно уживаются». И далее Белый характеризуется как «великий невротик», а его главное произведение — «Петербург» есть не что иное, как «мир бреда и реальности, бросающий вызов логике».
Самое несложное — быть здравомыслящим человеком, писать основанные на логике действительности произведения, не знать жизненных драм, непризнания, неустроенности, издевательств критики. Судьба уготовила Белому совсем другой удел. С этим мы должны смириться и это попытаться понять. Понять же Белого трудно, и даже Борис Пастернак не смог этого сделать. «Изъян излишнего одухотворения» увидел в Белом Пастернак, посчитавший, что именно этот «изъян» невольно превратил его гений «из силы производительной» «в бесплодную и разрушительную силу». Здесь внутреннее, скрытое невольно подменено внешним, непосредственно бросающимся в глаза.
Для такого восприятия имелись как будто свои основания. Замыслы Белого поразительны по своей глубине, его деятельность как писателя и ученого-исследователя столь же поразительна по своей многосторонности. Его пророческий и провидческий дар уникален. Это очевидно, но очевидно и то, что единосущного Белого нет в нашем представлении. Его облик раскалывается на множество обликов, как-то не очень связанных друг с другом. По-следователь Владимира Соловьева и ученик и активный пропагандист антропософских доктрин Рудольфа Штейнера; крупнейший теоретик символизма, журнальный боец и — «толстовец», противник насилия; автор «Петербурга», «Серебряного голубя» и -мемуарной трилогии; автор ученого исследования «Мастерство Гоголя», основоположник стиховедения и — автор вымученных романов 20-х годов; автор трудночитаемой книги «Символизм» и — стихотворных лирических циклов, новаторских по форме и необычных по содержанию. Это ведь, по существу, разные личности, даже разные таланты; и трудно себе представить, что совмещались они в одном человеке.
Но в ритмах его поэзии и особенно прозы — новых и необычных для русской художественной культуры -  имеется осознание драматизма эпохи рубежа веков, как и неизбежности драматизма писательской судьбы. Он предвидит грядущие потрясения и соотносит с ними собственную «неприкаянность». Его «юродство» и «бесноватость», его публичные лекции-импровизации, над которыми смеялись, были искренни, здесь не было искусственности, и они также внутренне соотносились с эпохой, ее тревожностью и неспокойством, как и каменное лицо Блока и наглухо застегнутый сюртук Брюсова. В результате создавался сложный клубок чувств, художественных образов и «ситуаций», в котором нет никакой возможности отделить личное от общественно-значимого, эпохального.
Когда мы читаем следующие строки, мы чувствуем в них дыхание времени:


Проповедуя скорый конец,
я предстал, словно новый Христос,
возложивши терновый венец,
разукрашенный пламенем роз.
Хохотали они надо мной,
над безумно-смешным лжехристом.
Капля крови огнистой слезой
застывала, дрожа, над челом.
Яркогазовым залит лучом,
я поник, зарыдав, как дитя.
Потащили в смирительный дом,
погоняя пинками меня. (Сб. «Золото в лазури»)


Увлечение Белого антропософией — важнейший период в длительной и изнурительной истории поисков им жизненной опоры. Период времени перед революцией он проводит в Швейцарии, где знаменитый в то время основатель антропософии Рудольф Штейнер основал Центр своего учения.
Поэту кажется, что наконец-то он нашел то, к чему бессознательно стремился в те-чение всех предшествующих лет. В 1912 г. Белый пишет из Базеля: «Штейнер для меня это тот, кто сознательно проработал себя для того, чтобы не бесплодна была его работа на пользу грядущего... Мало одной веры, одного исповедания: нужно реально поднять знамя; мало носить на себе крест, нужно, чтобы крест Христов был в Тебе выжжен, чтобы он пресуществлял самую кровь Твою».
Белого привлекла идея личного совершенствования, которую исповедовал Штейнер, идея возможности выявления в себе высшей («божественной») сущности, вечно сущест-вующей в своем идеальном виде. Это выявление и должно было, согласно толкованию Белого, послужить основой единения людей во всемирное братство.
Все же усилия Штейнера служили одной цели — утвердить человека в сознании, что проживаемый им на земле период от рождения до смерти есть лишь незначительный отрезок его вечного существования, которое может быть постигнуто лишь интуитивным путем. Эта идея, с юности пленявшая Белого, и послужила, очевидно, непосредственной причиной увлечения Штейнером и его учением.
По оценкам Александра Меня, Штейнер был достаточно одаренной и симпатичной личностью, типичным порождением поздней австрийской культуры на рубеже веков. Его задача была любопытной: он попытался перестроить индуистскую теософию на христианский лад, окрасить ее по-христиански. Он попытался создать свой вариант тайного знания, с ориентацией на христианские символы.
Мень говорил, что, когда он думает о Штейнере или читает его книги, то мысленно оплакивает его. Ему всегда хотелось, чтобы такой человек служил истине, христианству. Очень жалко и обидно, что он пошел по оккультному пути. По определению Меня, отли-чие оккультного от мистического в том, что мистическое поднимается вверх, оккультное же идет в боковые параллельные вселенные, а поскольку они обманчивы, то человек может всю жизнь проплутать среди этих образов, среди блуждающих огоньков болота, создать целые системы мирозданий, астральных миров, коридоров, иерархий и завязнуть в этом бесконечном вращении тварного мира.
В Штейнере Белый увидел того «родного мудреца», который укажет ему лично его, Андрея Белого, дорогу ко Христу. Белый хотел сохранить свои стихийно-мистические порывы, с которыми было связано его философское и художественное творчество, но при этом обрести и Христа. Православие, принятое всерьез, не позволило бы ему этого.
Как говорил тот же о. Александр, Андрей Белый — человек ранимый, неприкаянный, трагически не понявший церкви. И церковь была в этом частично виновата: такие хрупкие люди как Андрей Белый нуждались в особом подходе. Мень сравнивает людей такой тонкой душевной организации с тонкорунными овцами стада Христова.
Надо сказать, что экзальтированная мечтательность, присущая Белому, мешала ему и в его увлечении антропософией. По мемуарным свидетельствам Белого можно видеть, что пребывание его около Штейнера сопровождалось постоянным горячечным возбуждением. Символический характер его мировидения обострился до предела, во всех жизненных пустяках ему виделся второй план, всюду воображались скрытые, обращенные лично к нему смыслы.
По собственному свидетельству Белого, в своей напряженнейшей внутренней жизни он оставался в полном одиночестве, без реальной поддержки своего Учителя. Тот отнюдь не был для своих учеников кем-то вроде монастырского старца. Возможно, следуя своей установке на развитие «я», Штейнер оставлял антропософов-практиков наедине с самими собой. Антропософская община в Дорнахе, если верить описаниям Белого, также была лишена соборного — в церковном понимании — духа. Подвижничество Белого было лишено даже и малой — не то, что благодатной, но просто дружеской поддержки. И когда произошел срыв, когда Белый уже не мог противостоять натиску темных сил, когда подступили состояния, уже не описываемые в терминах антропософии, тогда — примечательнейший факт! — Белого спас от безумия не Учитель, не медитация, а простая, но отчаянножаркая молитва перед иконкой святого Серафима, привезенная из России ... Спас Христос через Своего святого, через Церковь,— спасло православие.
Острота личностного кризиса, переоценка Штейнера были таковы, что в 1922 г., по свидетельству М. Цветаевой, Белый называл его дьяволом. Но в «Воспоминаниях о Штейнере», написанных уже в Советской России, Штейнер в изображении Белого предстает как тот, кто впервые показал ему Христа. Диапазон его оценки Штейнера — ни много ни мало, но от дьявола до христоносца, тайнозрителя Голгофы, таинственного иерея.
Он вернулся из благополучной Швейцарии во время мировой войны и написал поэму «Христос воскрес» -в прямой полемике с «Двенадцатью» Блока. Не признав блоковскую поэму, Белый с воодушевлением отнесся к самой революции. У Андрея Белого восприятие революции оказалось гораздо более глубоким, чем у Блока. Это был некий гимн, восторг библейского созерцания. В своей поэме «Христос воскрес» Белый излагает понимание революции как революции духа. В основе поэмы лежит идея духовной сущности, которая может существовать вне материальной оболочки.
В судорожных ритмах Белого - беспокойство и настороженность. Революция здесь - это всеобщее обновление, в процессе которого вещественная «оболочка» мира сбрасывается, обнажая свое «духовное тело», которое ассоциируется с идеей Христа, как неким божественным абсолютом. Вся конкретность изгнана Белым как нечто, противоречащее самой идее Воскресения.


«В глухих // Судьбинах, // В земных // Глубинах, // В веках, // В народах, // В сплош-ных // Синеродах // Небес // Да пребудет // Весть:  //Христос Воскрес! // Есть. // Было. // Будет. // Преисполнило этого человека, // Простирающего длани // От века до века -// За нас;  // Когда что-то // Зареяло // Из вне-времени, // Пронизывая Его от темени // До пя-ты... // И провеяло // В ухо // Вострубленной // Бурею Духа: // «Сын, // «Возлюбленный -// «Ты!» // Зарея // Огромными зорями // В небе // Прорезалась // Назарея... // Жребий -// Был брошен. // Толпы народа // В Иордане // Увидели явственно: два // Крыла. // Сиянием преисполнились // Длани Этого // Человека... // И перегорающим страданием // Века // Омолнилась голова. // И по толпам // Народа // Желтым // Маревом, // Как заревом, // За-прядала разорванная мгла, -// Над, как дым, // Сквозною головою, // Веющею Верою, // Кропя // Его слова, -// Из лазоревой окрестности // В зеленеющие // Местности // Опуска-лось что-то световою // Атмосферою... // Прорезывался луч // В новозаветные лета...»


Своеобразное видение смерти и воскресения Белый переносит на трагедию первой мировой войны, на судьбу России и свою надежду, которой у Блока, в сущности, нет. Для Белого все иначе: революция - это процесс высвобождения личности и всего человечества из-под власти материальной зависимости и приход к обретению чистой духовности. Этот-то путь и указывает ныне Россия, которая становится «богоносицей», «побеждающей Змия» и, следовательно, «колыбелью» новой веры.


«Россия, // Страна моя -// Ты - та самая, // Облеченная солнцем // Жена, // К которой // Возносятся // Взоры... // Вижу явственно я: // Россия, // Моя, -// Богоносица, // Побеж-дающая // Змия... // Я знаю: огромная // Омолнится // Голова // Каждого человека. // И слово, // Стоящее ныне // Посередине // Сердца, // Бурями вострубленной // Весны, // Про-стерло // Гласящие глубины // Из огненного горла: -// Сыны // Возлюбленные, — // «Христос Воскрес».


Вряд ли Блок оговорился, когда отозвавшись о Белом, как о «самом отверженном современном писателе», прямо сказал, что его «непривычных для слуха речей о России никто еще не слыхал как следует», но что они «рано или поздно услышаны будут».
Хочется верить, что такое время настало.

 

назад к списку знаменитостей

к списку программ

 

 

Международная радиостанция КНЛС © 2003- 2008 Все права защищены.